Коммуникации между людьми могут быть как межличностные, так и межгрупповые. Люди общаются друг с другом не только как личности, как индивидуальности, но и как представители разных социальных групп. В процессе взаимодействия возникают определенные проблемы, вызванные недопониманием, а подчас и невозможностью понять друг друга. Наиболее серьезные барьеры, мешающие взаимному пониманию, возникают при массовых спонтанных коммутативных отношениях (контактах), т.е. в тех случаях, когда люди взаимодействуют как представители различных больших социальных групп.

Массовые коммуникации в широком смысле слова есть коммуникации межнациональные, межкультурные, это - общение между большими социальными группами. Под этим в психологии подразумеваются такие социальные образования, которые сложились исторически. Они относительно стабильны по своему составу, обладают единым особым языком, а также особыми ценностями, нормами, санкциями, побуждающими или принуждающими - соблюдать эти нормы.

Средства массовой информации всегда являлись выразителями массовых коммуникаций. Все мероприятия, проводимые средствами массовой информации, рассчитаны на человека не в качестве личности, не в качестве индивидуальности, а на человека как представителя большой социальной группы.

Естественно, что в этом качестве человек как бы усредненное существо, он в меньшей степени индивидуален, самостоятелен. Его поступки и восприятия продиктованы нормами той большой группы, к которой он себя причисляет, к которой принадлежит с давних пор в силу особенностей рождения и первичной среды. (Иначе, материнской среды: это семья, в которой воспитывается человек; первичное неформальное окружение, в котором он принят; дети, с которыми он играет и разговаривает; или же другие социальные формирования, в которых человек оказывается еще ребенком. Например, тюрьма, зона, интернат, монастырь могут стать - вынужденно - суррогатом материнской среды).

Первичная среда воспитывает личность, пока ребенок еще настолько мал, что воспринимает все некритически. Но в дальнейшем человек сам подыскивает себе среду в зависимости от своих социальных (или асоциальных) привычек, моральных (или аморальных) установок, интеллектуальных (или антиинтеллектуальных) запросов.

Общение между людьми - представителями различных социальных групп "надындивидуально", и, с точки зрения личности, сильно упрощено, можно сказать - чисто схематично. В таком общении коммуникативное взаимодействие как таковое происходит не между людьми, а между носителями социальных установок, норм и стереотипов. Это общение упрощено в том смысле, что субъект не проявляет своей экзистенциальной, психологической, креативной активности, он действует и воспринимает почти механически: машинально сверяет происходящее и воспринимаемое с имеющимися у него (т.е. с тем, что подобает и допустимо в его социальной группе), и реагирует тоже в соответствии с имеющимися в наличии шаблонами поведения.

Такого рода коммуникация напоминает строго регламентированную игру по правилам. От участников не требуется кроме знания этих правил и своевременного их применения. Эта игра довольно проста для людей мало креативных, обладающих слабой индивидуальностью, конформных, не самостоятельных, и хороша для тех, кому именно правила по душе.

Однако бывают слишком строгие правила, кажущиеся абсурдными рассудительному человеку. Бывает и так, что по правилам слишком многие остаются в проигрыше, и лишь считанные единицы выигрывают. Человек, привыкший к строгому регламентированию коммуникации, испытывает серьезные трудности при завязывании неформальных контактов, поскольку он всегда по инерции взаимодействует с человеком только в качестве представителя социальной группы и в другом видит не личность, а только представителя социальной группы. Коммуникация практически невозможна, когда участники ее играют по разным правилам, т.е. относятся к разным большим социальным группам. Фактически к различным социальным слоям, и в силу этого обладают не соответствующими, а порой и взаимно противоположными, когнитивными схемами. Так, на одном полюсе сегодня оказываются подросток и улица, на другом - учителя и родители.

Последний из выше упомянутых случаев как раз и есть так называемое маргинальное взаимодействие, такое взаимодействие, когда на уровне социальных установок и стереотипов общаются выходцы из разных социальных слоев, выросшие в разных социальных условиях, носителями разных норм и ценностей, формально объединенных в одну семью, один коллектив (например, класс в средней школе).

Таким людям трудно найти общий язык даже в том случае, когда им хотелось бы завязать межличностные неформальные отношения. Взаимодействие полностью обречено на провал, когда каждый из коммуникаторов не видит в партнере по общению личности, а стремится только лишь следовать правилам игры, заведенным в его первичной социальной среде. Он видит лишь то, что партнер по общению все время нарушает эти правила. (При этом обычно ему не дано заметить, что и он нарушает правила игры, с точки зрения партнера).

Коммуникация еще более усложняется, если оба коммуникатора, или хотя бы один из них, обладают невысоким уровнем когнитивной сложности. (Однако когнитивная сложность одного из партнеров не делает коммуникативное взаимодействие более продуктивным. Просто этот человек видит и понимает своего собеседника, и понимает, по каким причинам, разговор и взаимопонимание между ними не получается. А по тому он застрахован от разочарования).

Самый яркий пример маргинального взаимодействия – коммуникативное взаимодействие между носителем уголовной психологии (например, "детдомовец", учащийся в ПТУ; человек, вращающийся в воровской среде, с детства болтавшийся по дворам и подворотням; отсидевший большой срок или даже выросший в зоне; представитель правоохранительных органов или лагерный охранник - одним слово, имеющий непосредственное отношение к уголовному миру и усвоивший его законы взаимодействия) и человеком, не являющимся носителем уголовной психологии, не знакомым с этим языком и законами. Такими "некоммуникативными" парами оказываются: мать и сын-наркоман; учительница и девочка-акселератка; отчим и взрослый ребенок жены; милиционер и задержанный по ошибке подросток; директор школы и учащийся, для которого предъявляемые к нему требования - по какой-либо причине - не приемлемы; и др.

Рассмотрим причины, по которым в этом случае коммуникативного взаимодействия между коммуникаторами нет и не может быть взаимодействия:

1. Обратность воровского языка по отношению к привычному, общеупотребительному языку.

Привычные понятия выражаются совсем иными словами (ассоциативно связанные с этим понятием, но эмоционально окрашивающими его, или же принижающими его смысл), и наоборот, привычные слова в воровском жаргоне выражают другие понятия, иногда даже почти противоположные. Отсюда "неуместный" смех подростков.

2. Синкретичность и примитивность воровского языка, а соответственно и мышления носителей этой субкультуры.

Напомним, что синкретичное мышление есть такое мышление, которое объединяет понятия и предметы в единую ассоциативную цепь, связывая их по случайному малому признаку. Таким образом получается, что одно слово становится универсальным для длинного ряда смежных понятий, отсюда и полифункциональность слов, возможность одним универсальным словом любого слова в предложении, наполнения одного и того же слова различными смыслами в зависимости от ситуации, интонации, выражения лица говорящего. Таков и уличный "мат".

3. Ограниченность потребностей и запросов уголовного элемента, вызванная лагерной жизнью или нищенским существованием, которая делает невозможным для человека восприятие и понимание содержания некоторых высших потребностей и ценностей.

Непонятные для подростков потребности ценности кажутся им баловством и способом покрасоваться, ненужной роскошью, что достойно презрения и вызывает раздражение.

4. Запрет на чувства как таковые вообще и особый запрет на некоторые чувства в частности.

Этим вызвано (отчасти) отношение к женщине, как к низшему существу, нетерпимость к проявлениям человеческой слабости, к раздумьям и колебаниям в принятии решений, непризнавание каких-то личных мотивов поступков (вор должен руководствоваться только заведенным в воровской среде законом, иначе он попадает в разряд презираемых), резкая нетерпимость по отношению к сексуальным меньшинствам. Отсюда же жестокость подростков и жестокость отношений внутри их группировок.

5. Наивное деление мира носителем уголовной психологии на черное и белое (идеал и действительность), завидное упорство в этом представлении.

Здесь вообще очень характерно разделение действительности на две резкие противоположные половины: презираемые и авторитеты, зона и воля, воры и их потенциальные жертвы, женщины (заранее приравниваемые по функции и роли к проституткам) и мужчины (которое есть те, которые могут себе позволить избивать, оскорблять, презирать, насиловать, владеть и пользоваться по своему усмотрению и прихоти). Эта черта мешает подростку принимать мир каков он есть, поскольку он хотел бы идеала, а его нет. Он более склонен воспринимать действительность в черном цвете, и его задевает, когда кто-то находит лучшие стороны действительности. Из-за этого уголовник и стремится всех вокруг себя лишить надежды на лучшее, а подростков обворожить своим имиджем "настоящего мужчины".

6. Стремление самоутвердиться за счет унижения других.

Человек из уголовной среды обычно не имеет возможности реализовать свои экзистенциальные потребности креативным образом, поэтому он реализует их деструктивно: ворует, портит, уничтожает, унижает, насилует. Он вырос в такой среде, у таких родителей, что изначально с детства не привык к конструктивным решениям, и его задевает, что кто-то может вести себя иначе, реализовывать себя не деструктивно, поэтому из зависти к неведомым радостям творческих достижений он стремится и другого лишить этих радостей, унизив его или же уничтожив в нем эту способность.

Способов для этого, к сожалению, слишком много: например, изувечить руки музыканту или фокуснику, нанести серьезную психологическую или физическую травму, которая выбьет человека из колеи и лишит его возможности творить, или же регулярным воздействием лишить человека надежды и радости. Кроме того, такой человек с детства чувствует себя униженным, поскольку, пока он был маленьким, другие, старшие, по праву силы взрослого человека, унижали его, и, обретя большую силу и власть, он спешит отыграться на других слабейших, мстя миру за прежние обиды, или старается унизить другого раньше, чем тот успеет унизить его. Именно такой "авторитет" избирают себе многие подростки сегодня.

7. Недоверие ко всему, не похожему на привычные отношения, в частности, ко всему хорошему.

Вообще, недоверие ко всему привычному - черта не столько уголовной психологии, сколько особенность людей с невысоким уровнем когнитивной сложности (что характерно для уголовной среды, поскольку общий уровень образования в ней относительно невысок, а отношения жестко регламентированы законом силы). Недоверие же ко всему хорошему специфично для этой субкультуры, поскольку идеалы ее носителей на столько далеки от действительности (насколько могут только идеалы человека с несчастным, безрадостным детством): все, что кажется хорошим, представляется настолько же невозможным как несбыточный идеал.

8. Ограниченность кругозора, бедность отношений (отношения только типа владения и насилия, кругозор только в области грубо материального).

Это связано с полной закрытостью человека из воровской среды от проблем некриминального мира. Он должен быть сильным и как можно больше иметь. Если он получает то, что хотел, то хочет большего, но фактически того же: это так называемая "психология гусеницы" - и то, чем он владеет, фактически представляет собой большой мусорник или хламник, поскольку предметы, которые он хотел, по большому счету ему не нужны, нужно лишь сознание владения ими (а взрослые приходят в ужас от содержания портфеля, карманов, комнаты подростка). Но ему самому нужно только сознание того, что кто-то "другой", а лучше если "другие" лишены того, чем владеет он.

Это один из неосознанных мотивов, который побуждает к воровству или насилию над женщиной, девушкой. Это синдром детства, лишенного заботы родителей, любви и радости. Человек привык еще ребенком, что все, что ни есть привлекательного и желанного ему не принадлежит, он не имеет на владение никаких прав, и чтобы получить желаемое, он должен отнять это у другого. Взять силой, сломать, уничтожить.

В силу всех этих вышеперечисленных причин человек, далекий от уголовного мира, не может понять и поддерживать контакт с представителями этой среды, а тем более быть ими понятым и принятым. Они мало того, что говорят на разных языках, они говорят на противоположных языках. Язык уголовников заранее был задуман как обычному языку, однако он сформировал и обратную психологию - психологию людей, которые испытывают потребность отнять у другого то, на владение чем они не когда не имели прав. И если партер по общению не является тем, кто отнимает, он автоматически воспринимается как тот, у кого отнимают, а значит, он чужой, достоин презрения и полного непонимания. Он - жертва.
 

Рассмотрим некоторые закономерности представлений уголовных об окружающем мире:

1. Ум, разум и образованность считаются бесполезными, лишними и смешными. Соответственно голова - это не место, которым думают, а место, по которому бьют. Бездумность и несообразительность – ее свойство (наименования головы: "балда", "бестолковка", "арбуз" и т.п. в том же духе, основное ее назначение - по ней бьют). Названиям "интеллигент", "образованный человек" придают презрительный смысл; слова, означающие "соображать", "понимать", "догадываться", имеют вторым, третьим значением "трусить", "бить", "совершать половой акт", а те слова, которые имеют в обычном (не воровском) языке значение "соображать", "понимать", на воровском языке значат: "бить", "издеваться", "насиловать", "договариваться о совместной выпивке".

2. Женщина обычно называется по анатомическом органам, определяющим ее половую принадлежность, по некоторым - имеющим "ценность" - частям ее физического строения, или просто тем же словом, что пассивный гомосексуалист и проститутка. Смыслообразующей единицей, таким образом, являются ее функциональное значение и потенциально униженное положение. И это привлекает неразвитый ум подростка, дает ему возможность "на словах" приобщиться к миру "настоящих мужчин" – его идеалу.

3. Для уголовного языка очень характерно отсутствие родовых понятий, словом называется предмет, обладающий рядом каких-то признаков, тот же предмет в другой ситуации или обладающий рядом других признаков, будет называться уже другим словом. Например: нет родового названия для стены, есть слово, означающее стену в магазине (при кражах с разбором стен), и слово, означающее тюремную стену. Особенно ярко это явление иллюстрируют слова, называющие проституток, различные слова для обозначения "молодой опытной", "молодой неопытной", "красивой", "красивой нерусской", "красивой больной сифилисом", и т.п. любая ситуация и любой признак имеют свое слово. Обратим внимание на то, как подростки бравируют знанием "арго" и непристойной лексикой.

4. Еще одна выразительная черта уголовного языка: фрустрация сексуальной потребности. Здесь вообще характерной является фрустрация всех потребностей, и низших и высших, но фрустрация этой потребности выступает, если можно так выразиться, на первый план.

В широком экзистенциальном смысле, это есть фрустрация потребности в любви, в творческом самовыражении. Это явление выражается в языке улицы следующим образом: в нем есть огромное количество слов, означающих совершение полового акта, половые органы мужчины и женщины, в том числе органы с "выдающимися" сексуальными достоинствами: кроме того, много слов, выражающих отношения между мужчиной и женщиной, для которых нет вообще слов в обычном языке; но, что характерно, при этом находим очень мало слов, отражающих понятие импотенции.

Аббревиатуры, которые носят вытатуированными на теле, говорят о любви, изображают ее в очень идеализированном, приукрашенном виде. (Например: "люблю больше жизни", "любить ее буду, даже если изменит", "любить ее буду, даже если уйдет навсегда", "люблю ее вечно", "любить и мучиться одной надоело", "люблю и сильно тоскую", "любовь однажды родила ангела", "любовь один раз дается", "люблю одного тебя очень сильно", "люблю тебя вечно", "любовь юности была ангельской", "милая, а глаза неустанно ищут тебя", "не грусти, если будешь одна, знай - я всегда рядом", "никогда изменить не смогу", "одно мое утешение - ты", "отчаянной страстью тоскует раздутый огонь во мне", "прости и не грусти, виноватого искать не надо", "первая и последняя любовь", "слышишь, а тебя уже разлюбить невозможно", "скажи, если нужно, то я буду рядом", "сердце любит одну навеки", "сильно нравятся единственные глаза", "сердцу ты один нужен", "сумею уберечь милую, если разлука как испытание", "ты есть - нежность и слезы", "ты один моего сердца коснулся", "ты - радость одна навеки", "хочешь радости и слезы тебе отдам, слышишь?", "я буду любить одного, как обещала", "я люблю тебя, ангел".)

Таким образом, получается следующее: носитель уголовной психологии всегда хочет казаться суперсексуальным (чего не может, поскольку сексуальность воспитывается в семье, где родители любят друг друга и ребенка, а в уголовной среде так не бывает, и поскольку жизнь в зоне и в воровской среде настолько тяжела и бедна, что по физическим причинам потенция не может быть высокой, отсюда "суперсексуальностью" искаженно считается насилие и стремление овладеть половым партнером - безраздельно и любой ценой). И всегда это ему не удается настолько,

чтобы его это удовлетворяло, поэтому слова, выражающие его неудовлетворенное желание у него всегда на языке, а те отношения, которые когда-то хоть как-нибудь получались (конечно, не так прекрасно, как вспоминается и описывается знакомым) идеализируются.

Фрустрация экзистенциальной потребности в любви и творений ведет к деструктивности и стремлению унижать других, одним словом, объясняет закон силы. В том числе - в среде незрелых и обойденных любовью (женщины-матери) подростков.

5. Специфично отношение к смерти. Смерть как будто презирается. Однако здесь есть один момент: суженность и обедненность представлений ведет к пониманию смерти как полного конца. Для человека с уголовными представлениями умереть - значит навсегда исчезнуть, превратиться в мусор. С другой стороны, смерть - обыденное дело с точки зрения людей, живущих в не способствующих жизни условиях зоны (или - улицы, подворотни), часто избивающих других (иногда до конца убивающих). Здесь наблюдается обесценивание этого события - смерть человека, - и в то же время высмеивание его (поскольку каждый сознает, что его смерть подстерегает в любой момент и в любом обличье). И происходит защитное вытеснение неприятных мыслей об этом (что и выражается в языке) а само событие представляется очень неприятным, поскольку известно, насколько в этой среде смерть может быть тяжелой, унизительной и страшной.

Причем человек с низшими потребностями, не знающий высших, больше склонен цепляться за жизнь, поскольку "страшно" обычно умирать человеку, не реализовавшему себя в высшем смысле этого слова. А уличный подросток -- человек еще не состоявшийся.

6. Тема жизни не затрагивается, по принципу: "Разве это жизнь?!"

Однако широкой выбор слов, касающихся бредовой "замены жизни", представлен на алкогольную и наркоманскую тему. Как таковых два принципа существования: забыться и иметь. И для первого, и для второго нужно отнять. Основная форма развлечения и самоутверждения вследствие этих обстоятельств - сделать другому хуже, чтобы свое собственное существование не казалось таким плохим, как есть.

Итак, не связанный с уголовной средой человек фактически не может быть принят в этой среде, поскольку он сразу воспринимается как чуждый, а значит, враждебный элемент. Это восприятие автоматически зачисляет его в категорию тех, кого презирают, или тех, у кого отнимают. Одно это предполагает, что посторонний в уголовной среде не будет рассматриваться как личность (впрочем, в этой социальной группе ни в ком не видят личность, разве что есть люди с мнением и желанием которых считаются (так называемые "авторитеты"), но и их могут перевести в презираемые, стоит только потерять физическую силу, влияние, или нарушить уголовный закон), что, как уже было сказано выше, делает невозможным коммуникацию при маргинальном взаимоотношении.

Такую "пограничность" нередко ощущают на себе родители и учителя подростка, подчиняющего "законам улицы", и говорящего на ее, уличном, языке.

Тот же, кто не знает особенностей уголовной психологии тоже вряд ли поймет собеседника - уголовника, его будет сбивать с толку примитивность языка и запросов, которая со стороны кажется невероятной во взрослом человеке: он может быть грубо шокирован пренебрежительным отношением партнера ко многим вещам (что есть сформированный с детства защитный механизм: обесценивание того, что хочется, а не имеешь и это - любовь матери, женщины, ум, образование, и прочие недосягаемые для ребенка из неудачной и необеспеченной семьи вещи. Сюда же относится и понимание человека: уголовник не может понять другого, поскольку он не может знать, как это делается (от этого и представление: "убить человека проще, чем понять"). Он может быть очарован уголовной "романтикой", которая из воровства и убийства делает занимательное приключение, из круговой поруки - верность товарищам и закону, из любви- призрачный вечный идеал. Однако все это ни на шаг не приближает к пониманию партнера по общению.

Маргинальное взаимодействие это особый феномен. Понимание при таком (пограничном) взаимодействии сред фактически невозможно, поскольку для взаимопонимания должно выполняться одно из двух условий: либо оба собеседника должны обладать одинаковыми ценностями, социальными нормами и установками, либо оба собеседника должны обладать высоким уровнем когнитивной сложности (тогда каждый из них, восприняв партнера, постарается чем-то поступиться (своим) и вместе они смогут сблизить свои потребности и мотивы). Но при маргинальном взаимодействии сред всегда хотя бы один из партнеров имеет низкий уровень когнитивной сложности, а следовательно, намерен в любом случае упорствовать и стоять на своем. Это неизбежно влечет за собой конфликты, межличностные, групповые (в т.ч. и между разными поколениями), социальные.

Проблема маргинального взаимодействия представляет собой большой интерес, в частности, для психологии семейной жизни. Очень часто супруги не могут жить вместе лишь потому, что их семьи принадлежат разным социальным (большим) группам. Скажем, одному из супругов важен духовный и эмоциональный контакт, а другому достаточно физического обладания, и не просто достаточно, а он (она) и не представляет себе других отношений, основанных не на материальном интересе.

На ранних этапах знакомства мальчик из интеллигентной семьи может, например, очаровать простодушием и наивностью подруги, которые потом - после нескольких месяцев семейной жизни – оказываются примитивностью отношения к жизни и к людям, (и к нему, супругу).

Или другой пример: девушка прельщается романтичностью своего друга, для которого она идеал, покамест недосягаема и не вошла в повседневную жизнь. Но стоит ей стать женой, реальной, близкой, привычной, сразу слышит упрек: "Ты такая же, как все, а я - то думал, ты другая"... (А т.к. в уголовной среде женщина определяется по анатомическим и функциональным качествам, т.е. это предполагает низведение ее из идеала в проститутку, как только она ощущается реальной). Так, превращается в сожительницу, которой пользуются, с которой не считаются, которую легко можно заменить другой, девушка недавней мечты. И виной тому опять-таки "уличный" стереотип восприятия женщины, уголовное сознание вчерашнего подростка.

Таким образом, маргинальное взаимодействие серьезной проблемой психологии: поскольку люди не часто заботятся о том, чтобы понять друг друга в личностном и индивидуальном качестве, а, как правило, взаимодействуют лишь на уровне штампов массовых коммуникаций, т.е. как представители социальных групп (и, быть может, привыкли считать себя "массовым потребителем", "массовым телезрителем", среднестатистическим человеком, который имеет "потребности, как у всех", или, "как и все не имеет потребностей"). А если они еще и носители уголовного сознания - у них фрустрированы все жизненно важные потребности, не говоря уже о экзистенциальных.

Им вообще не о чем говорить: зачем им понимать другого, тем более если он чужой и не соблюдает уголовного закона (закона силы и круговой поруки в общем грязном, асоциальном деле)? К сожалению, именно с этой проблемой столкнулись сегодня семья и школа, потому что уголовная психология, ставшая массовой и определяющей, подчинила себе не только "улицу", но и так называемую "массовую культуру", духовный ширпотреб эмоций и отношений - между родителями и детьми, учителями и школьниками, руководителями и подчиненными, в кругу друзей и в среде малознакомых. Она прорывается в наш быт фрагментами теле- и радиопередач, навязчивыми шлягерами и дежурными фразами - штампами, которыми обмениваются на ходу спешащие и такие занятые своими делами взрослые.

Но она, эта бездуховность, возвращается к нам, как бумеранг. Врывается в дом, в класс, в жизнь "языком улицы" наших детей, обездоленных нашей любовью, вниманием и пониманием. И беден их язык, и жесток, и страшен. Если им не помочь сейчас, то что же они смогут оставить в наследство своим детям?