“В Украине” — так обычно говорят украинские собкоры российских телеканалов. Желание украинцев переиначить русскую речевую традицию (“на Украине”) понятно: “в Украине” как бы подчеркивает независимый государственный статус Украины, тогда как “на Украине” передает, скорее, пространственное значение (сравните: на Кубе — на острове Куба, на Руси, на Ставрополье). Оспаривать языковое нормотворчество украинцев вряд ли имеет смысл. Но повод ли это изменять русский язык?

Дальше: Лукашенко все-таки президент Белоруссии, хотя сами братья-славяне называют свою родину Беларусь. И это их святое право. Но если повторять все иноязычные (пусть даже и близкоязычные) топонимы и самоназвания, штурмующие русский язык по той причине, что представители бывшей “семьи народов” хотят отомстить бывшему “главе семьи”, то надо еще признать родными такие слова, как “Кыргызстан”, “Алматы”, “Башкортостан” и т. д.

Венцом артикуляционных экспериментов над родным языком должно стать слово “Хальмг-Тангч”. Так называют свою родину калмыки. Опять-таки: это их священное право. Но однажды один из руководителей российского государства оконфузился: хотел для пущего протокола выговорить “Хальмг-Тангч”, да не смог, бедолага. Язык не повернулся. Так, может, и не надо было? Может быть, это слово больше подходит для уважаемого калмыцкого языка с его калмыцким произношением?

Эта статья — не брюзжание по поводу “чистоты языка”. Новые лексические заимствования — не столько речевой феномен, сколько примета состояния духа.

Совершенно очевидно, что СССР развалился не от гонки вооружений, а от жувачки типа “бабль-гам”, от джинсов “Ли-вайс”, от ансамбля “Битлз”. Гебисты на закате империи дотумкали до понятия “агент влияния”. Меж тем лучшим агентом влияния была красочная жестяная банка пива. Вот именно она и разрушила СССР. Ну какими идеологическими средствами можно победить банку пива? Это просто невозможно! Советская официальная культура не смогла ничего противопоставить ни бабль-гаму, ни битлам, ни ливайсам. А неофициальная всего этого очень хотела.

Нечто подобное, как и положено — в форме фарса, повторяется и в последние годы. Только если раньше поклонялись Западу, что выражалось в большом количестве американизмов и прочих романо-германских заимствований, то теперь агентами влияния оказываются республики Ичкерия, Хальмг-Тангч, Тыва и т. д. Возможно, это тоже проявление каких-то массовых комплексов российской интеллигенции: как бы испытывая вину за империализм прошлого, россияне готовы делать культурные уступки в межнациональном общении коверкать родной язык.

Казалось бы, пустяк: ну, участились случаи употребления нерусских самоназваний, ну, участились случаи употребления предложно-падежных форм, учитывающих инокультурные претензии... Все это незаметно простому наблюдению. Но в массе своей эти маленькие культурные влияния сковывают морально-волевой потенциал новой российской государственности.

Плохо не то, что эти влияния есть; они и должны быть. Плохо то, что россиянам не всегда хватает гражданской воли воспротивиться этим влияниям.

Братский пример речевого упрямства

Интересная деталь. В интервью для российских телеканалов армяне, грузины, азербайджанцы и даже прибалты (!) говорят по-русски. Украинцы говорят по-украински. Все бывшие национальные республики Союза, очевидно, испытывают некий “комплекс независимости” по отношению к России, но на Украине этот комплекс проявляется в наиболее обостренных формах.

В общем-то, болезненное восприятие украинцами факта своей новообретенной независимости можно понять. Из всех прочих союзных республик Украина наиболее близка России по культуре и языку. Именно поэтому украинцам приходится прилагать особые усилия, чтобы доказать самим себе свою независимость. (С Белоруссией случай особый — там другой темперамент.) Именно поэтому украинские публичные деятели и простые функционеры даютроссийским журналистам интервью преимущественно на украинском языке и вообще болезненно реагируют на попытки российского культурного влияния (можно вспомнить саботаж гастролей Киркорова в Киеве).

Будучи гражданами России, мы должны неодобрительно относится к этим шероховатостям межнационального общения. Однако здесь есть чему поучиться. За таким поведением украинцев просматривается некий морально-волевой стержень, на котором держится аутентичность украинской культурной претензии. Адресом этой культурной претензии подсознательно остается Россия — надо речевыми и поведенческими образцами доказать бывшему “старшему брату” свою самостоятельность. Может быть, это не лучшая мотивация для патриотизма, но энергетически это создает крепкий патриотический фон для развития украинской государственности. Осознанно или нет, но украинцы нарочно говорят с российскими журналистами по-украински, они чувствуют культурное и даже культовое значение такого речевого поведения.

Твердость валюты и твердость духа

Возможно, увы, что наши дидактические светила, опираясь на тезис об изменении языка в соответствии с социальными реалиями, скоро окончательно признают: правильно говорить “в Украине”, а не “на Украине”. Видимо, вариант “на Украине” будет признан простонародным, а “в Украине” — литературным, то есть образцовым.

Однако, может быть, здесь стоит руководствоваться не только лингвистическими, но и патриотическими соображениями? Право же, “простонародный” вариант в данном случае лучше, потому что “простой народ”, который имеется в виду, — это народ, родивший русский язык.

Дидактика принципиально не может учитывать такой нелингвистический фактор, как гражданское воление не говорить “в Украине”. Но ведь такое гражданское воление способно и должно влиять на лингвистические нормы и на язык в целом, как это происходит, например, во Франции.

Подобные коллизии можно наблюдать не только в языке. Несколько лет назад московский мэр объявил за поимку какого-то бандита награду — миллион долларов США. Город-герой Москва, столица нашей Родины... Официальной валютой Москвы была признана валюта иностранного государства.

За прошедшее время патриотические убеждения Лужкова заметно окрепли. Но патриотизм и гражданственность прочнее всего не в подвигах и великих деяниях, а в маленьких поступках, в бытовом выборе между долларами и рублями, между “Молдовой” и “Молдавией”.

Однажды Б. Гребенщикова спросили, не разрушит ли обилие артефактов чужой культуры нашу собственную, российскую культуру. Б. Г. ответил примерно так: если наша культура настоящая и стоящая, то не разрушит, а обогатит, а если не настоящая, то и не жалко. Мол, культура и сама справится, а если не справится, то и не культура.

Ответ одновременно мудрый и бессмысленный. Почему мудрый — понятно. А бессмысленный вот почему: культура существует не в банке с огурцами, а в пространстве человеческой жизни, на конкретном человеческом материале. Поэтому и говорить надо о конкретных носителях культуры: согласятся ли они с ее разрушением, либо уверенно переварят все инородное влияние.

А это вопрос не из сферы культурных абстракций, а из сферы гражданской практики. И вот выбор: созерцать ли (“выдюжит — не выдюжит”), либо как-то поучаствовать. Чтобы все-таки “выдюжила”. Ведь культура складывается из волений конкретных человеков, в том числе самого Б. Гребенщикова. А вот если не складывается, то тогда, действительно, и не культура.

Твердость духа - твердость валюты

Выбрать в речевом обиходе тот или иной предлог, тот или иной топоним — сущий пустяк. Но это какой-то основополагающий выбор. Особенно важен для страны “гражданско-лингвистический” выбор дикторов, журналистов, артистов, учителей — распространителей языковой нормы.

Что-то такое патриотическое в обществе крепнет, это видно невооруженным глазом. Вот только не смея или не умея обсуждать проблему, мы уступаем инициативу зоологическим националистам. А они мыслят глобально. Что им там повсечасные гражданские воления насчет того, какой предлог выбрать...

Так что речевой выбор — это не только поле конкуренции национальных культур, но еще и сублимация собственной патриотической энергии в упрямые, но цивилизованные формы. Это одна из возможностей отнять флаг патриотизма у националистов-питекантропов, которые и вражду посеют, и приличных людей от темы отвратят. У националистов рецепты кардинальные и моментальные. Однако же добро требует долгого накопительного воздействия, а вот зло — да, зло эффективно и при одноразовом применении. Кропотливость добра — некий ценз, экзамен послушничества...

Конечно, в случае с “Тринидад и Тобаго” не отвертишься, придется пользоваться туземным названием. Но если, к примеру, российские журналисты найдут в себе силы говорить “Молдавия” (и т. п.), то сами собой образуются в России прекрасные федеральные бюджеты и жизнь станет хорошей. Кроме шуток.

Светлое будущее зависит вовсе не от собираемости налогов и не от индекса промышленного производства. Приметы возрождения России будут следующие. Мэр столицы бесповоротно признает деньгами рубли, а не доллары, причем независимо от курса рубля к доллару. Российские хоккеисты будут, стиснув оставшиеся зубы, громить соперника затем и только затем, чтобы над пьедесталом выше всех взвился флаг нашей Родины. Жалостливая российская интеллигенция пожалеет родную культуру, а не чужую, и выступит в защиту родного языка так же горячо, как она выступает порой против статей, подобных этой. Журналисты, политики, а вслед за ними и все русскоязычные россияне станут говорить “Белоруссия”, “Киргизия”, “Тува”... И вот сразу после этого, на следующий день, самым великолепным образом начнут собираться налоги.

А белорусов мы все равно любим. Потому что а как же их не любить?
 
 

P. S. Написал эту статью, прогнал ее через программу орфографической проверки. Компьютер не знает слов “Ичкерия”, “Тыва”, “Хальмг-Тангч”. Однако его уже научили словам “Кыргызстан”, “Молдова”, “Беларусь”. Видимо, словарный запас орфографической программы была набран после первой — эсэнгэшной — атаки на русский язык. А ведь лет десять назад компьютер подчеркнул бы слово “Беларусь” как неправильно написанное. Что же будут считать русским языком орфографические программы следующего поколения?