[Рецензия на книгу: Jaroslaw Wierzbinski, Stylistyczny fenomen jezyka artystycznego Michala Zoszczenki. Wyd. Uniwersytetu Lodzkiego, Lodz 1999, 177 s.]

Изучение языка писателя всегда представляет собой задачу трудную и многосложную, особенно писателя не современника, и тем более такого писателя, творчество которого отражает бурный период перехода и смен, а уж тем паче построения новой эпохи. Да ещё к тому же и сатирически. Трудность задачи усиливается не только тем, что отнюдь не просто бывает увидеть и отделить индивидуальное от того, что принято называть языком эпохи и что составляет необходимый фон индивидуальной манеры и стиля писателя, но и отметить, не упустить того, как и ради чего всё это, собственно, им создано и написано - сатирическую направленность его художественного языка.

Предпринятое Я. Вежбиньским исследование удачно справляется с поставленной многосложной задачей. Справляется прежде всего потому, что не только системно, комплексно и всесторонне подходит автор к своему материалу, но и не упускает из поля зрения главного - того, ради чего всё это именно так и в такой манере воплощено, - языковой и художественной авторской концептуальной позиции, отношения писателя к изображаемому, к своей действительности, в которой пришлось ему жить, творить и которую воссоздавать, претворять в языковом ее, лингвистическом образе и обличии. Такой, какой она не только ему звучала и виделась, точнее слышалась, но и такой, какой она на самом деле и сама для себя была. Ибо это и было той доминантой его позиции как писателя - воспроизвести эпоху в ее звучавшем самой для себя языке. Исследователь же не только это почувствовал и обратил на это внимание, фактически этому он посвятил свой труд.

Об эпохе рождения "нового мира", обернувшегося сразу же тоталитарным крещендо ко всему и вся, написано много. В напоминание и в назидание человечеству. Но мало или почти ничего не сказано, точнее не акцентировано, то, что рождение это сопровождалось и, собственно, осуществлялось посредством особого языка, без которого нарождение этого мира и этой эпохи вряд ли бы было возможным.

Изучение новояза, каковым его называют, со всеми его лингвистическими уродствами и убожеством, сменившим весьма рафинированный и утонченный язык предыдущего века, вполне логично производилось на материале лексики, лексической трансформирующейся семантики и сочетаемости, и на материале новой возникшей и распространившейся сразу фразеологии. Однако не сказано было почти ничего, или очень мало и недостаточно сказано, о новой коммуникативной позиции, отпечатавшейся на таком языке, о том говорящем, который собственно и ломал, переделывал, трансформировал лингвистические значения и формы на свой перевёрнутый лад - так, как ломался и переделывался в формах и смыслах, значениях, ценностях и представлениях мир на его глазах.

Эффект производившейся таким говорящим люмпенизации, опросторечивания языка, с утратой признаков дифференциации смыслов и форм, номинативного и мотивационного не-тождества разного, с универсализацией, уподоблением, неразличением, при которых всё предстаёт в выражении как одна гудящая и бесформенная, вопиющая масса - всё это в творчестве своем отразил, показал М. Зощенко, дав, воссоздав, введя в нарратив своей прозы повествователя - языковой (речевой) типаж, типичного носителя типичного языка порождённой эпохи - продукт тоталитарно-нетолерантного социо-этатизма.

Эпохи, не различающей, не признающей и не распознающей вокруг, до себя и перед собой ничего того, что было бы не она сама. Время в сознании и языке такой "новой эпохи", становясь исключительно категорией социальной, проявляется в пренебрежении какими бы то ни было нормами, правилами и приличием, и вращается только вокруг оси речевого "я" самого себя. Время теряет свою динамику и перспективу, сплавляясь в неразличимую вечность идеологического, монументального сиюминутного постоянства. До меня, до моей революции, до этого нового мира, до этой моей новой эпохи, как, впрочем, и до исторического материализма, по известной из советского времени поговорки, ничего не было и быть не могло. И эта позиция, единственно понятная и возможная для однопланово, одноуровнево организованного носителя нового языка, и есть позиция плачевно известного зощенковского повествователя.

Автор исследования очень удачно находит исток, категориальное временное начало, такой его этой коммуникативной позиции, сразу же ставя проблему так называемого "обращения архаизации" (раздел II-й, следующий за теоретическим введением I-го), - столкновения, а на деле смешения, неразличения стилевых характеров самых различных эпох в "Голубой книги" у Зощенко, показывая и акцентируя проблему концептуального, выражающегося на лексическом уровне, невосприятия, неспособности воспринимать что-либо таким говорящим, что не есть он сам - как единственно возможная точка модального, социального, исторического и пространственно-временного отсчёта. Язык и речь оказываются единственно средством самообнаружения и объявления о себе самом, коммунистическим манифестом своеобразного люмпен-эго - деперсонализирующегося, массово опосредуемого и массами одобряемого, не-я, во всех его абсурдистских контрастах и парадоксах. Контраст, парадокс, речевой абсурд - как принцип зощенковского художественного языка - и обозначен, и чётко выявлен, и исследуется Я. Вежбиньским.

Представленные в разделах Контаминация личных имен (III); Иноязычные элементы (IV); Отступления и языковые деформации, явления разговорной речи (V); Техника моделирования живой речи (VI); Поиск антонимических и синонимических возможностей слова. Традиционные и модифицированные выражения (VII); Проблемы новояза в произведениях Зощенко (VIII) раскрывают последовательно систему и смысл языковых приемов и средств писателя при воссоздании, отображении им того, что можно было бы назвать языковым антимонументализмом - противопоставлением в речи и речью пустопорожней монументальности официоза другой бессмысленной пустопорожности, действительной, а не придумываемой каждый раз к очередному случаю не меняющихся перемен, - в образе, речевом типаже непроходимо тяжёлого, но при этом страдательного, поскольку обманутого, героя нового времени - просторечного люмпена, ничего не имеющего и всего лишенного, во имя которого, на словах, а на деле его руками и шкурой, производился жестокий и такой же пустопорожний эксперимент преобразования мира, ради создания - словами и на словах, новой, а на деле просто подстроенной под себя, эпохи.

Чуткий писатель М. Зощенко почувствовал это и в своем творчестве отразил, системой контрастных, сталкивающихся, внешне противоречащих друг другу, но концептуально отождествляющихся, взаимно уничтожающихся как различное, средств. Внимательный к этому его своеобразному, и отнюдь не случайно, художественному языку исследователь постарался системно и всесторонне представить богатство его приёмов и речевую позицию повествователя, наметив подходы и направления дальнейшего изучения этого во многом единственного в своем роде писателя.