Заведующий первым отделением, Лонских Петр Иванович сидел, откинувшись на спинку новенького кожаного кресла, и сосредоточенно обрабатывал пилочкой ногти холеных рук. Из колонок, стоящих на столе, негромко лились звуки музыки. Симфонический оркестр исполнял “Времена года” Вивальди.
     Лонских то и дело жмурился, вслушиваясь в особо виртуозные пассажи скрипки, и мечтательно мотал головой. Он любил музыку Вивальди. Бах нравился ему ничуть не меньше, но Вивальди был понятнее. Ближе по духу.
     Когда-то Лонских мечтал стать музыкантом. В детстве. Но дальше трех классов музыкальной школы дело не пошло: на уроке физкультуры сломал указательный палец. Перелом оказался сложным, и глубина звучания скрипки стала недоступна юному дарованию — палец потерял гибкость. Детские мечты ушли, а любовь к музыке осталась. Маленький Петя превратился в Петра Ивановича — посредственного психиатра, а Вивальди как был Мастером, так им и остался.
     “Вот над кем не властно время”, — с горечью подумал Лонских и, отложив пилочку, посмотрелся в зеркальце. — Старею, — грустно вздохнул он и провел пальцами по паутинке морщин у глаз. — Двадцать лет торчу в этой дыре...”
     Он мысленно окунулся в прошлое... Если быть объективным, то многим его однокурсникам по мединституту повезло еще меньше — сельские больницы, российская глубинка. А он по распределению попал в довольно престижное место: пятьдесят километров от столицы, при этом московская прописка, служебный транспорт. Начало трудовой деятельности пришлось на время так называемого “расцвета застоя” — конец семидесятых. Инакомыслящие с их “сверхценными идеями” о демократии, диссиденты, маньяки-безумцы... Работы было по горло. Выматывался до предела, но вместе с тем почти физически ощущал, как растет в собственных глазах: постоянное соприкосновение с человеческим безумием все настойчивее наводило на мысль о собственной исключительности...
     Многое в своей жизни перевидал Петр Иванович. Многое... Как и все люди, он оказался бессилен перед течением времени, оно же,куражась, слепило из него что-то странное и нездоровое...
     — Петр Иванович, можно? — послышалось из полуоткрытой двери.
     — Заходи, Корней Александрович. — Лонских открыл верхний ящик стола и сунул туда маникюрный набор.
     Дверь распахнулась шире, и Корней Александрович Полуян проскользнул в кабинет. Сорокапятилетний санитар с неизменно побритой головой и массивной, выдающейся вперед нижней челюстью был с заведующим, как говорится, “на короткой ноге”, но субординацию при этом соблюдал неукоснительно.
     — Девица из второй палаты согласна, — Полуян изобразил на лице подобие улыбки. — Не долго продержалась, стерва.
     — Вот как? — Лонских грудью навалился на стол. — Хорошие новости, Корней Александрович, хорошие...
     Старший санитар, которого еще в давние времена один из наркоманов окрестил КА (удачное сочетание аббревиатуры имени-отчества и внешнего сходства с киплинговским персонажем — удавом), глухо хохотнул:
     — Прикажете готовить?
     — Да, Корней Александрович. — Лонских пригладил тронутые сединой аккуратно постриженные волосы. — Отведите ее в душ и проследите чтобы хорошенько вымылась. Я не Наполеон — меня, знаете ли, дурнопахнущие женщины не возбуждают.
     — Прямо сейчас?
     — А чего ждать?
     — Понял, — коротко кивнул КА и исчез за дверью.
     Лонских пододвинул к себе тоненькую историю болезни, лежавшую особняком от основной кипы. “Так, что мы имеем?” Он надел очки в изящной золотой оправе и не спеша принялся изучать содержимое мелкоисписанных листков. “Апраксина Оксана Витальевна, восемнадцать полных лет, безработная, прописана в городе Иванове... доставлена из спецприемника, злоупотребление наркотическими веществами с четырнадцати лет, поступила в состоянии острой абстиненции, кровь на ВИЧ — норма, реакция Вассермана — отрицательная, мазок спокойный...”
     Лонских вновь откинулся на спинку кресла. “Неплохо,” — удовлетворенно подумал он.
     
     Через полчаса заведующий бодро шагал по коридору, то и дело заглядывая в наблюдательные глазки на дверях палат. Контингент отделения острых беспокойств состоял исключительно из буйнопомешанных и наркоманов “на ломке”, поэтому все палаты в отделении были специально оборудованы и одноместные. Коридор, как всегда, гудел от диких криков. Но Лонских это совершенно не раздражало. Даже больше того — последние два года он в них просто нуждался. Психологи еще не выдумали термина, характеризующего это влечение, но применительно к заведующему вполне можно было обойтись общим понятием — “психологическая зависимость”.
     КА сидел на табуретке у второй палаты, уткнувшись лицом в газету. На бедре санитара зловеще чернела внушительная резиновая дубинка.
     — Как она? — напряженно поинтересовался Лонских.
     — Ждет не дождется, — хихикнул санитар.
     — Открой палату и сиди. Никуда не уходи. Если что, я дам знать.
     — Не впервой, — успокоил КА и отодвинул засов.
     Лонских поправил белоснежный халат и потянул на себя дверь.
     В палате было душно. Пахло резиной. Впрочем, чем еще может пахнуть палата, где все: стены, решетки на окнах и даже металлические детали койки — покрыто толстым слоем специального амортизатора?
     Лонских нервно кашлянул, наткнувшись на лихорадочно горящие девичьи глаза.
     — Оксана, сейчас тебе будет легче, — торопливо пообещал он, доставая из кармана шприц и ампулу с наркотиком. — Тебя уколоть или сама?
     — Ук-к-ко-ли-те, — дрожа всем телом, прошептала девушка. Она сидела в углу палаты, на полу, обхватив плечи руками.
     — Минуточку... — Лонских отточенным движением профессионала вскрыл ампулу и, заправив шприц, шагнул к наркоманке. — Давай руку. — Он закатал на ее руке халат и, бегло осмотрев вены, покачал головой. — Здесь не получится, покажи ноги... — Он приподнял одну ступню, затем другую. — Это ж надо до такого себя довести! Шею, давай шею... — властно приказал он, убедившись, что в ногу наркотик ввести тоже не удастся.
     Девушка покорно склонила голову.
     Лонских скользнул рукой по влажным коротким волосам и, оттянув ворот халата в сторону, пробежал пальцами от подключичной впадины до мочки уха.
     — Все, уже ввожу, — глухо сказал он и медленно ввел содержимое шприца в яремную вену.
     Девушка, облегченно вздохнув, обмякла, уткнулась подбородком в грудь.
     — Ну все, полетай пока. Я подожду, — тихо сказал Лонских. Спрятав шприц в карман, он несколько раз возбужденно прошелся по палате, бросая вожделенные взгляды на наркоманку.
     Несмотря на крайнюю изможденность и болезненность, та была чертовски хороша: правильные черты лица, соболиные брови, гибкий стан... Веди девушка другой образ жизни — и мужчины ползали бы у ее ног. Но судьба распорядилась иначе...
     “Кто творит людские судьбы? Может, такой же наркоман, как и она? — подумал Лонских. — Как еще объяснить бессмысленность этих сюжетов?”
     — Оксана, — он тронул девушку за плечо.
     Та, закинув голову, посмотрела на заведующего блаженно-отрешенным взглядом.
     — Я уже здесь, — еле слышно сказала Оксана. Длинные ресницы ее дрожали.
     — Вот и умница. — Лонских помог наркоманке встать. — Теперь тебе нужно прилечь.
     Обняв Оксану за плечи, он сделал несколько шагов. Койка бесшумно приняла девичье тело.
     — Теперь посмотри мне в глаза, — коснувшись пальцем подбородка, заведующий слегка приподнял голову наркоманки. — Ты хочешь меня?
     — Хочу, — эхом ответила та и распахнула халат. Обнаженное тело матово заблестело в лучах пробивающегося сквозь рельефное стекло солнца.
     — Но сначала я буду тебя гладить, — Лонских нежно провел ладонью по девичьей груди, животу, бедрам. Кожа, к его удовольствию, оказалась на удивление бархатистой и гладкой. Болезнь пока пощадила ее.
     — Тебе хорошо? — начиная задыхаться от волнения, спросил заведующий.
     — Хорошо... — простонала девушка.
     Лонских знал, что говорит — введенный наркотик имел свойство во сто крат увеличивать интенсивность телесных ощущений. Даже примитивные ласки вызывали мощнейший оргазм. А он собирался ласкать девушку по-настоящему...
     Умная и изощренная все же машина — человек.
     
     В воскресенье в центре был день посещений. С самого раннего утра на площадку перед проходной стали стекаться разномастные легковушки, а по бетонным дорожкам “гнезда кукушки” вереницей потянулись посетители, навьюченные пакетами и сумками с передачами.
     Стахов, наблюдая из окна фойе за картиной паломничества, с грустью думал о том, что потребность быть кому-то нужным не выдумка поэтов. В отличие от счастливцев, спозаранку толпящихся у комнаты для свиданий, он никого не ждал. Были в этом обстоятельстве два противоречащих друг другу факта: первый свидетельствовал о том, что вот уже много лет Стахов всячески избегал обременять заботой о себе даже близких ему людей; второй, уходящий корнями в детство, таил в себе стыдливую потребность в душевном тепле. Второй в эту минуту был неоспоримее. Бесцельно послонявшись по заметно опустевшему коридору, Стахов, чтобы хоть как-то развеяться, заглянул в комнату для свиданий. Два ряда столов, тянувшихся вдоль стен, были почти полностью заняты. В воздухе висел приглушенный шум. Стахов хотел было податься обратно, но не удержался и проскользнул внутрь. Сделав вид, что его заинтересовало содержание висящей на стене “Памятки для посетителей”, он застыл у стенда и тайком принялся рассматривать сидящих.
     Ближе всех к нему расположился Ильич с представительной, интеллигентного вида женщиной. Еще совсем не старой. “Спасатель человечества” что-то таинственно шептал ей на ухо, то и дело бросая по сторонам подозрительные взгляды. Женщина слушала внимательно и, грустно улыбаясь, гладила Ильича по руке. “Должно быть, жена, — догадался телохранитель, и сердце его сжалось от боли. — Как все это должно быть тяжело — физически находиться рядом, но обитать в разных мирах, — подумал он. — Кто знает, соприкоснутся ли еще эти миры по-настоящему?”
     Не умеющий врать Федя сидел на пару с сухенькой, аккуратненькой старушкой и уплетал за обе щеки. Розовые уши его смешно шевелились.
     — Тима, иди к нам! — прорезался сквозь гам голос Веригина.
     Стахов скользнул взглядом по головам и без труда отыскал обращенное к нему лицо художника. Тот сидел за самым дальним столиком в компании такого же длинноволосого парня.
     Стахов махнул рукой, давая понять, что не хочет обременять своим присутствием, но Веригин на этот жест никак не отреагировал.
     — Иди, иди! — настойчиво повторил он.
     Стахов чертыхнулся в душе и, петляя между столиками, двинулся на зов.
     — Знакомься,Тима, это мой коллега и по совместительству сосед Александр Гаевский. Отличный парень и очень самобытный художник. Правое крыло трансаналитического авангарда.
     — Ну тебя, Серега, — смутился Гаевский, — ты скажешь, — самобытный. Это ты у нас самобытный, а я... — он протянул руку: — Саша.
     — Тимофей.
     — Присаживайся, старина. Как говорится, будешь третьим, — хохотнул Веригин и пододвинул стул. — Послушай свежие политновости с Большой земли.
     — Да какие там новости, Сергей, — Гаевский махнул рукой, — все одно и тоже: президента — на пенсию, власть — коммунистам... Примус только и знает, что пыхтеть между ними. Хотя не скрою, он мне симпатичен.
     — Песня действительно старая, — согласился Веригин. — Что ни говори, римейком на тему “Вихри враждебные” запахло всерьез.
     — А что нам, художникам? — Гаевский тряхнул косичкой, — Кочегарок еще предостаточно.
     — Я — пас. Старо. Хотя в принципе, если разобраться, то что нам власть? Главное — способность к отрешению...
     — Насчет отрешения, по-моему, у нас с тобой все в порядке, — заметил Гаевский.
     — Это как сказать... — нахмурился Веригин. — Не та еще его глубина, Саша, не та... Держит сука-плоть, ох как держит. Поэтому и писать бросил.
     Гаевский удивленно вскинул брови.
     — Как бросил?
     — Вот так. Выше в этой плоти мне уже не прыгнуть.
     — Да оставь ты в ее покое, — нахмурился Гаевский, — сколько там ее у тебя осталось...
     — Да, — согласился Веригин и ощупал худые бока, — ест Федька водку с редькой, едят водка с редькой Федьку...
     Стахову был чем-то близок подтекст разговора художников, но совсем не хотелось тратить силы на его расшифровку. Он приложил ладонь ко лбу, сделав вид, что страдает от накатившего приступа головной боли и, попросив извинения, откланялся.
     По пути к выходу Стахов успел выхватить взглядом рыдающего в дородную женскую грудь “Трижды Героя” и двух качков, татуированных, возбужденно жестикулирующих пальцами перед носом Боба. Санитар с первого поста отрывал фильтры в сигаретах.
     “Чтобы не плавили и вены не резали”, — догадался Стахов.
     На коридоре у него действительно разболелась голова. “Вот чертовка мысль, что вытворяет... дай ей только волю”, — подумал телохранитель. “Нечего было врать, симулянт,— тут же возразила “чертовка”, — сказал бы напрямую, что не до разговоров, не мучился бы теперь...” Стахов улыбнулся возникшей в уме перебранке и, выразительно постучав пальцем по лбу, отправился в палату.
     
     Вскоре, покряхтывая под ношей объемистого полиэтиленового пакета, в палату ввалился Веригин. — Все, Тима, будни закончились — начинаются праздники, — с подъемом сообщил он, вываливая на койку содержимое передачи.
     Взгляду Стахова предстали две пузатые бутылки с красочными заграничными этикетками, коробка конфет, банок пять консервов, два тетрапакета с соком, салями, бананы.
     — Как это все пропустили санитары? — искренне удивился он, обозревая гастрономическое изобилие.
     — За все уплачено, — с довольным видом сказал художник и извлек из-за пазухи внушительную пачку денег. — Картину у меня купили, Тима. Теперь живем...
     — Ты же знаешь, тебе нельзя выпивать, — в искреннем порыве предостерег его телохранитель.
     — А я и не собираюсь, — засмеялся Веригин. — Я же тебе говорил, что у меня истинные запои. Между ними, по закону жанра, должен быть промежуток. Сейчас я живу как раз в нем. А вино для женщин, — художник состроил маслянистые глаза. — Кстати, я все забываю тебя спросить. Ты женат?
     — Был.
     — Что так?
     — Не сложилось...
     — Давно?
     — Пять лет назад.
     — Дети есть?
     — Дочь. Двенадцать лет.
     — Видишься?
     — Нет. Они с мамой живут в Америке. Цинциннати, штат Огайо.
     — Ого! — Веригин присвистнул. — Далековато забрались...
     — Далековато, — кивнул Стахов. — Даже слишком...
     — А я вот холостяк. Закоренелый. Кроме родителей и бабушки, никого, — весело сообщил Веригин, но по тону сказанного телохранитель без труда определил,что веселье это — деланное.
     — А Лена кто тебе? — не зная почему спросил он и тут же пожалел об этом.
     Лицо художника на глазах посерело, обмякло. Глаза полыхнули отчаянной болью. Стахову не раз приходилось видеть лица людей в нелегких для них жизненных ситуациях, зачастую даже смертельно опасных, но такой бурной реакции на простой с виду вопрос ему наблюдать не приходилось.
     — Тима, — Веригин судорожно сглотнул слюну и прикрыл ладонью глаза, — я тебя очень попрошу: никогда больше не задавай мне этого вопроса. Хорошо?
     — Конечно, Сергей, конечно, — торопливо заверил телохранитель. — Извини, я не знал, что тебя это так заденет.
     — Ничего... — лицо Веригина начало приобретать нормальный вид. — Забудь об этом...
     — Уже забыл, — поспешил загладить свою оплошность Стахов.
     — Так... на чем мы с тобой остановились? — Художник окончательно совладал с собой.
     Стахов хотел сказать :“на холостяке”, но делать этого не стал — просто отмолчался.
     — Так вот, Тима, вино это мы, вернее говоря, ты вскоре разопьешь с двумя очаровательными медсестрами. — продолжил Веригин, вновь повеселев. — Сегодня в ночь заступает Ольга. Видел, такая длинноногая по отделению дефилирует?
     Телохранитель пожал плечами.
     — Ладно, увидишь, — успокоил художник. — После отбоя к ней подружка из третьего пожалует. Усекаешь, куда я клоню?
     — Я — пас, — замотал головой Стахов. — Я пью только на Новый год и только шампанское.
     — Ну и не пей, — легко согласился Веригин, — пусть девушки пьют вино, а мы с тобой — сок.
     — Нет, не хочу...
     — Слушай, Стахов, — обозлился художник, — не строй из себя красну девицу! Тоже мне отец Сергий выискался! Кстати, у тебя очень приятное лицо, — без малейшей паузы перешел он в другую тональность, — женщины небось сами на шею вешаются?
     — Бывает, — признался Стахов. — Только знаешь, после того как мы расстались с женой, меня стала удручать легкая доступность женщин, — в свою очередь помрачнел он. — Особенно замужних...
     — Выбрось ты дурь из головы! Не отдаться такому красавцу было бы с их стороны просто глупо. Кстати, замужних я тоже не трахаю. Наши сегодняшние визави — девушки свободные, так что можешь быть спокоен.
     “Чушь вы оба несете, — неожиданно выдало подсознание телохранителя. — Ты же, Тимофей, как матерый преступник, — всегда выбирал себе жертву по силам. Чего теперь сетовать на женщин за то, что так легко их добивался?”
     — Да черт с ней этой доступностью-недоступностью! — махнул Веригин. — Так мы гуляем сегодня или нет?
     — Гуляем, — согласился Стахов, решив пустить дело на самотек.
     
     В одиннадцать вечера Веригин растолкал уже успевшего задремать приятеля.
     — Тима, хорош дрыхнуть, пора...
     — Может, ты все-таки один? — на всякий случай поинтересовался телохранитель, с трудом оторвав голову от подушки.
     — Здрасте! — Художник скинул со Стахова одеяло. — Мы же договорились...
     — Ну что ты будешь делать!.. — посетовал телохранитель, покидая койку. — Ох уж эти мне метаморфозы либидо.
     — Не умничай, тоже мне Карл Юнг нашелся, — иронично заметил Веригин и зашелестел пакетом. — Либидо, Тима, — это все. Только оно, милое, и держит грешную душу на плаву. Согласись, не хотелось бы каяться, кабы не был грешником.
     — Ладно, пошли, философ, — Стахов накинул пижаму и, невольно усмехнувшись комичности своего вида, выскользнул вслед за Веригиным из палаты.
     Тихо ступая, они зашагали к полоске света, пробивающейся сквозь полуоткрытую дверь сестринской.
     Их уже ждали.
     — Скажу как художник, ваши лица способны подарить миру потрясные образы, — начал с порога Веригин, весело глядя на двух молоденьких девушек, уютно устроившихся на диване. — Это вам, мои милые, — он выставил на столик у окна вино, достал конфеты, — а это нам, — присоединил к ним тетрапакет с соком. — Имею честь представить, мой лучший в здешнем заведении друг — Тимофей. Беспробудный пессимист, но вместе с тем большой знаток и обожатель женской красоты...
     Телохранитель легко покраснел от такого словесного пассажа в свой адрес и довольно непринужденно пожал хрупкие девичьи ладошки.
     — Оля.
     — Инна.
     — Эти славные девушки, Тима, скрасили самые черные дни в моей жизни, — сказал Веригин, откупоривая бутылку. — И за это я хочу поднять первый тост. — Художник разлил вино в предусмотрительно приготовленные хозяйками фужеры и, совсем не колеблясь, наполнил два других соком. — Нам с Тимофеем нельзя, — извиняющимся тоном произнес он, — противопоказанно. Итак, за вас, мои родные!
     Компания дружно осушила фужеры.
     — А теперь, с вашего позволения, мы присядем, — Веригин слегка потеснил Ольгу и с довольным видом осел в образовавшийся проем.
     Стахову ничего не оставалось делать, как устроиться рядом с Инной. Таким образом, вопреки его опасениям, брачный танец самцов оказался на удивление недолгим и незамысловатым. Он понял это по красноречивым взглядам, которыми обменялись девушки, и по тому, как вмиг спало напряжение, висящее в воздухе еще несколько секунд назад.
     — Если бы ты знала, Оленька, как я рад, что вновь могу вот так запросто сидеть рядом с тобой, — Веригин ласково обнял девушку за плечи. — Не поверишь, мне третий день кряду снится один и тот же сон: я вхожу в процедурную, такой загнанный, несчастный, и ты вот этими нежнейшими ручками, — он поцеловал кончики ее пальцев, — делаешь мне укол... и так на душе становится спокойно, что никакими словами не передать.
     — Как от реланиума? — улыбнулась Ольга.
     — Что ты? — Художник сделал испуганное лицо, — Ну куда ему до чуда твоих прикосновений!
     — Льстец, — лукаво прищурилась девушка, но по всему было видно, что комплимент достиг цели.
     Стахов, скосив глаза, тайком продолжал рассматривать Инну. Девушка, как он уже успел отметить, была довольно хороша собой: темные волосы аккуратно лежали в стрижке “каре”, выгодно оттеняя белизну и свежесть кожи, приятные черты лица таили в себе чувственность и признаки развитого интеллекта.
     “Пора идти на сближение”, — подумал телохранитель и, нащупав ладонь девушки, слегка пожал ее. Почти тотчас его пальцы ощутили ответное рукопожатие. Довольно долгое.
     — Инна, а что это за третье отделение? — спросил он, с подчеркнуто откровенным интересом посмотрев на девушку.
     Основная масса вопросов, задаваемая человечеством, по своей сути банальна, и Стахов, зная это, совсем не волновался, задавая свой.
     — Такое же, как и у вас, только женское, — тотчас, будто ждала именно этих слов, ответила Инна и улыбнулась. Приветливо, ободряюще.
     Телохранителю понравилось, как она это сделала. Девушка тактично и вместе с тем однозначно дала понять, что ее нисколько не смущает факт его пребывания в этом заведении и тем более — его довольно убогий наряд.
     — Эх, девчонки, — Веригин вновь наполнил фужеры, — почему мы сейчас не в Гуггинге...
     — Где? — в один голос переспросили девушки.
     — Ну Гуггинг, — Веригин махнул рукой в сторону окна, — есть такая психиатрическая лечебница в Австрии. Не слышали?
     — Нет.
     — О, это довольно известное местечко! Там находится специальный домишко, где живут сумасшедшие художники. Ходят они, представьте себе, только голые и рисуют при этом потрясные картины. Пожалуй, ничуть не хуже, чем Пикассо. Это уже, можно сказать, факт. — Глаза Веригина лукаво блестели. — Так вот, мы бы с Тимофеем там лежали, а вы бы нас лечили...
     — Я же не художник, — решил внести ясность Стахов.
     — Каждый человек — художник, — возразил Веригин. — Суть не в этом... Но, вообразите себе хоть на минутку, как все же это было бы здорово! А? Мы писали бы с вас картины и продавали... тысяч этак по пятьдесят. Дойчмарок, разумеется. А вы бы нам внимание всяческое оказывали... Вот была бы житуха!
     — Я голым ходить не хочу, — вполне серьезно, как будто переезд в далекий Гуггинг был делом уже решенным, сказал телохранитель. Глаза его при этом улыбались. Почти как у Роберта де Ниро.
     — А я хоть сейчас. — Художник сделал вид, что хочет раздеться.
     — Да ну вас! — рассмеялись девушки.
     От выпитого они раскраснелись, стали раскованнее. Глаза подружек все чаще и пристальнее задерживались на кавалерах.
     “Вот уж кто сутенер сутенеров, так это взгляд”, — подумал Стахов, глядя в слегка расширенные и от того еще более влекущие глаза Инны.
     Веригин тем временем поцеловал Ольгу в губы и что-то зашептал на ухо. Девушка слушала, таинственно улыбаясь.
     -... Ну как? — донесся до телохранителя конец монолога.
     Ольга утвердительно кивнула головой. Затем многозначительно посмотрела на подругу.
     — Мы в процедурную...
     — Так быстро? — удивилась Инна и едва заметно кивнула, давая понять, что принципиальных возражений не имеет.
     Оставшись одни, они с минуту сидели молча — каждый пытался представить себе, как все будет происходить дальше.
     Как и подобает мужчине, телохранитель представил себе это раньше.
     — Инна... — он кончиками пальцев дотронулся до ее щеки, — у тебя бесподобная кожа...
     — Ты считаешь? — Девушка слегка закинула голову, и его пальцы, скользнув по изящно вычерченному подбородку, коснулись шеи. — Я тебе нравлюсь?
     — Не то слово.. — Стахов знал, что все сказанное им сейчас и позже будет набором дурацких штампов, но быть оригинальным в подобных ситуациях он уже разучился.
     — Ты красивый, — сквозь полузакрытые глаза девушки сквозил неподдельный интерес, — я тебя уже давно приметила, когда вы с матрацами...
     — Да? — телохранитель хоть и слегка “приторчал” от столь откровенного признания, но привычного напряжения ниже пояса не почувствовал. — Ты знаешь, по-моему, я не в форме.
     — Ничего страшного, я тебе помогу, — рука Инны заскользила вниз, — после лекарств так бывает.
     Стахов мысленно оценил половой альтруизм девушки и обнял ее за плечи.
     — Как бы там ни было, я тебя очень хочу, — выдохнул он и тотчас почувствовал, как отзывается плоть на прикосновение мягкой девичьей ладошки.
     — Ну вот... — Инна обвила руками его шею и, откинувшись, мягко увлекла за собой...
     
     Утром Стахов встал в приподнятом настроении. Несколько минут сидел, спустив ноги с койки, — вспоминал подробности рандеву. В принципе все получилось довольно неплохо: вначале — взаимная симпатия, затем — страстный и грамотный секс. Правда, нежности в нем почти не было, но другого он и не ожидал. Настоящая нежность — дело времени. А сколько времени у них было? Два с небольшим часа?
     Телохранитель потянулся и посмотрел на Веригина. Тот спал, обняв подушку.
     “Ну вот, не иначе и Сереге не хватает того же, — подумал Стахов, вспомнив утверждение какого-то французского психолога, что, обняв подушку, спят те, кто хронически нуждается в нежности. — Похоже, в наше прагматичное время дефицит нежности становится больше мужской, чем женской проблемой...”
     Дверь распахнулась, и Ольга вкатила в палату хромированный столик с лекарствами.
     — Тринадцатая, подъем! — негромко скомандовала девушка.
     Веригин тотчас продрал глаза и расплылся в блаженной улыбке.
     — Какая приятная встреча...
     Ольга тоже улыбнулась. По весело блеснувшим глазам нетрудно было догадаться, что оснований грустить в это утро у нее не было.
     — Получи, — она протянула художнику мензурку с желтеющими на дне таблетками.
     Веригин поморщился, но ладонь все же подставил.
     — А мертвякам припарки, что живым медали... — иронично процитировал он Башлачева и сунул таблетки под матрац.
     — Там же только витамины... мертвяк! — округлила глаза Ольга. — Следующий раз с санитаром приду, — шутливо пригрозила она.
     — У меня от витаминов тяжесть в желудке образуется, — Веригин похлопал себя по животу. — Лучше я их Вене отдам, он к ним неравнодушен. Пусть крепнет парень, еще молодой.
     — С каких это пор ты себя в старики записал? — полюбопытствовала девушка.
     — Тридцать три никак... — Художник развел руками.
     Стахов свою “дозу” принял без пререканий. Неполадки в организме тяготили его — последние пять лет он привык держать тело и разум в идеальном порядке.
     — Вот, Веригин, берите пример с Гончарова, — официальным тоном сказала Ольга, но не удержалась — улыбнулась, — сразу видно,что человеку не безразлично его здоровье.
     — Рынок. Нужно быть в форме, — как бы оправдываясь перед приятелем, сказал телохранитель.
     — Ты, Тимофей, в палате самый серьезный, — Ольга протянула парню еще одну мензурку, — дай, пожалуйста, это Хомичу после завтрака. Не хочу его будить...
     — Будь спок, Оля, — заверил Стахов, тронутый доброжелательностью, исходящей от девушки, — все будет, как в аптеке.
     — Ну все, бай, мальчики, мне пора, — Ольга, гремя столиком, вышла.
     — Как провел время с Инной? — Веригин потянулся всем телом и, прикрыв рот ладонью, зевнул. — Не в обиде на меня?
     — Не в обиде, — улыбнулся Стахов. — Только жаль, что она с завтрашнего в отпуске.
     — Вот, а ты сопротивлялся. Невооруженным глазом видно, что ожил.
     — Комплексы. Дух немного ослаб, вот они и дали о себе знать.
     — Это дело поправимое, — успокоил художник. — Кстати, когда, говоришь, тебя собираются перевести в отделение неврозов?
     — Врач обещал где-то в конце недели.
     — Мало осталось, — погрустнел Веригин.
     — Тут рядом, — сказал Стахов, — буду навещать.
     — Это уже не то... Кстати, алкоголиков там тоже подлечивают. Правда, по блату. — Веригин состроил брезгливую мину. — Фу, старомодное, однако, словечко “блат” и пошлое какое-то... По протекции. Вот так уже лучше, — одобрил он результат авторской правки.
     — Насчет блата ты верно заметил, — согласился Стахов, — прогнило понятие. Уже не верится, что когда-то на нем такая махина держалась — развитой социализм.
     — Все течет... — философски заметил Веригин.
     — Все измеряется, — прагматично согласился Стахов.
     
     Лонских был не в духе. С раннего утра. Точнее говоря, с самых первых мгновений пробуждения. Он часто впадал в это тягостное состояние с Того самого дня...
     Теперь, спустя годы, Лонских не сомневался, что все, происшедшее с ним в Тот день, было предопределено изначально. Еще задолго до того, как меланхоличный мальчик Петя сломал себе палец. Но осознание этого абсолютно не избавляло его от приступов сильнейшей душевной маеты. Скорее наоборот...
     Он помнил Тот день до мельчайших подробностей. С утра все шло как обычно: пятиминутка, обход больных, в общем, обычные хлопоты заведующего столь неспокойного отделения... Приход врача-иглорефлексотерапевта, широкоскулого мускулистого интеллектуала Ивана Ченова его обрадовал. Ченов был интересным собеседником и слыл среди медперсонала центра этаким рубахой-парнем. Знаток восточной философии и боевых искусств, он легко находил общий язык с людьми, и те с первых же минут знакомства попадали под чары его необъяснимого обаяния. Лонских не был исключением. Минут двадцать Ченов рассказывал заведующему о тонкостях гимнастики цигун, затем с самым добродушным видом поинтересовался, нельзя ли ему проделать кое-какие бойцовские опыты на ком-нибудь из буйнопомешанных, мотивируя свою просьбу тем, что к последним так или иначе периодически приходится применять грубую физическую силу. Оба они в свое время давали клятву Гиппократа, и в ту минуту, безусловно, отдавали себе отчет, о чем идет речь, но то ли годы притупили в них чувство ответственности, то ли еще что-то, но факт остается фактом: Лонских не нашел в себе мужества отказать коллеге. Однако, как говорится, беда не приходит одна. Едва удовлетворенный “работой” с живой “грушей”, Ченов покинул стены отделения, как Лонского потребовала к себе одна из наркоманок. Он не мог оставить просьбу без внимания — ведь это была его работа: выслушивать мольбы о “дозе”, жалобы на непереносимость страданий и многое-многое другое... Но эта — семнадцатилетняя морфинистка со стажем ни о чем не просила. Едва Лонских вошел в палату, она повисла у него на шее и, возбужденно неся на ухо какой-то любовный бред, увлекла за собой... Как ни странно, он даже не пытался сопротивляться. Задавленное пятнадцатилетними семейными рамками либидо вышло из-под контроля, и он предался греху весь без остатка: страстно и с неведомым до этого наслаждением...
     Лонских почувствовал, как неприятный холодок побежал по спине. Достав дрожащими пальцами сигарету, он закурил. Давно уже не было в живых той, первой в его жизни партнерши-наркоманки, Ченов несколько месяцев назад уволился из центра и открыл в Москве собственное дело — массажно-оздоровительный салон, а он, Петр Лонских, до сих пор каждой клеточкой своего тела помнил события Того дня...
     Сегодня приступ болезни был как-то по-особому невыносим.
     — Петр Иванович, — голос ввалившегося в кабинет КА вывел заведующего из состояния оцепенения, — больной из пятой палаты опять возбудился. Что будем делать?
     — Мне ли вас учить, Корней Александрович, — Лонских с укоризной посмотрел на санитара, — вы же работник с опытом...
     — Умаялся я с ним, Петр Иванович, — пожаловался КА, — и фиксировал, и “укрутку” делал, и, грешным делом, дубинкой оходил. Дня не проходит, а он обратно за свое: мечется, как тигр в клетке, рычит, на стены кидается; матрац, гадина, весь в клочья изорвал. Главное, и лекарства его не берут,— все как в прорву. Другой бы на его месте уже коньки отбросил от таких доз, а этот — хоть бы хны...
     — Хм, — Лонских задумался, потер ладонью лоб, — тяжелый случай.
     — Вот и я говорю, что тяжелый, — подхватил КА,— редкий типчик попался.
     — Сейчас я его сам успокою, — зло сказал заведующий, — сам... — Он решительно встал и, похлопав себя по карманам, бережно выложил на стол футляр с очками и перьевую ручку “Паркер”. — Идемте, Корней Александрович!
     Лонских широко зашагал по коридору, бросая по сторонам гневные взгляды. Санитар, отчаянно матерясь, с трудом поспевал за ним.
     — Дайте дубинку, — глухо сказал заведующий, заглянув в глазок палаты.
     — Дубинку? — неподдельно удивился КА — на его памяти врач еще ни разу не прибегал к этому орудию.
     — Да. Дубинку, — раздраженно повторил свою просьбу Лонских и почти силой вырвал ее из рук замешкавшего санитара. — Я же сказал, что успокою его сам.
     — Конечно, конечно, — задвигал тяжелой челюстью КА и поспешно лязгнул засовом. — Только старайтесь бить с оттяжечкой — так больше пронимает, — заботливо посоветовал он.
     — Соображу как-нибудь, — сказал заведующий и несколько раз резанул дубиной по воздуху. Получилось впечатляюще.
     — Не давайте ему приближаться вплотную — укусит или,,еще хуже, глаза выцарапает... — не успокаивался санитар.
     — Отстань, КА, сам знаю — неожиданно враждебно просипел Лонских и потянул на себя дверь. — Со мной не входи.
     — Как?! — совсем растерялся санитар и покосился на конец коридора где за металлической перегородкой находилась комната охраны. — Может, кого-нибудь из ребят?
     — Никого не нужно звать, — отрезал заведующий и шагнул в палату.
     Псих — довольно молодой, заросший густой щетиной мужчина, бешеными глазами уставился на вошедшего. Мясистые губы его, с застывшей в уголках пеной, искривились в безумной улыбке, обнажив ряд редких гнилых зубов.
     Лонских брезгливо поморщился от хлынувшего на него отвратительного запаха.
     Они кинулись друг на друга почти одновременно. Лонских изловчился и первым что есть силы ударил психа дубинкой по ключице. Раз, еще раз... Тот жалобно взвыл и закружил на месте, будто собака, пытающаяся укусить себя за хвост.
     — Суки! Нелюди! — вне себя от ярости заорал Лонских и, потеряв всякий контроль над собой, ожесточенно заработал дубинкой. — Гады! Идиоты! Исковеркали жизнь! — нанося удары куда попало, отрывисто выкрикивал он. — В ад! В ад меня загоняете, сволочи! Так получайте, получайте за все!... — Скопившаяся за многие годы злоба неистово и безудержно рвалась наружу.
     Жутко зачавкала по дубиной, напитавшись кровью, пижама больного. Псих вдруг застыл на месте и с грозным рычанием прыгнул на заведующего, стремясь вцепиться ему в горло. Лонских увернулся и огрел безумца по голове. Тот отчаянно заскулил, стал на четвереньки и пополз к стене. Забившись в угол, задрожал всем телом и, словно обиженный ребенок, закрыл лицо ладонями.
     — Что, не нравится?! — Лонских распалялся все больше и больше. — А мне ваше говно каждый день нюхать нравится? Мне на ваши рожи поганые каждый день смотреть нравится?! — Озлобленность в нем вдруг сменилась каким-то незнакомым доселе чувством восторга. Заведующему казалось, что с каждым ударом он возносится все выше и выше, превращаясь из простой Божьей овечки во всемогущего властителя человеческих судеб...
     Он совладал с собой только в тот миг, когда псих безвольно обмяк всем телом.
     “Переборщил...”, — как сквозь туман, дошло до сознания, и он вдруг с необычайной ясностью увидел всю картину со стороны: искалеченный псих в углу палаты и он, Лонских Петр Иванович, статный и высокомерный, в забрызганном кровью халате...
     К своему удивлению, он не испытал при этом даже намека на угрызения совести. От утренней душевной маеты не осталось и следа.
     “Ну вот, еще один Рубикон перейден... “ — спокойно констатировал Лонских и, бросив дубинку на пол, вышел.
     
     — Отделение, строиться на прогулку! — Громкий голос Саныча раскатисто пронесся по коридору, властно вторгаясь в сонную тишину палат.
     Стахов оторвал голову от подушки и покосился на Веригина. Тот сладко зевнул и прикрыл ладонью глаза.
     — Черт, как быстро тихий час пролетел,— расстроенно простонал он. — Мне такой хороший сон снился. Эротический...
     — Счастливчик, — иронично улыбнулся Стахов. — И кто она?
     — Не поверишь, — художник, на удивление легко вскинув тело, сел. — Негритянка. Губки — во, груди — торчком, фигурка... — он проделал в воздухе замысловатые пассы, иллюстрируя сказанное, и мечтательно закатил глаза.
     — Что еще может сниться в дурдоме творческой личности? — философски задался вопросом Стахов. — Конечно же, что-то экзотическое, — ответил сам себе и попытался воспроизвести руками виденное : получилось что-то, смахивающее на контрабас. — Этакое... — он не нашел подходящего слова и, смирившись с этим обстоятельством, прервал цепь своих рассуждений.
     — Циник, — почему-то обиделся Веригин. — Я тебе как другу...
     — Молчу, молчу, молчу... — примирительно пробормотал Стахов и приложил руку к сердцу. — Бес попутал, прости...
     — Ладно, прощаю, — великодушно кивнул художник. — Кстати, не пора ли нам Андрюху на свежий воздух вытянуть? По-моему, бедолага залежался.
     Он шагнул к посапывающему парню и потряс за плечо.
     — Андрей, слышишь? Вставай, отделение на прогулку ведут.
     Хомич открыл глаза и вяло отмахнулся. Будто от назойливой мухи.
     — Вставай, вставай! — не унимался Веригин. — Не век же тебе бока отлеживать, — он силой усадил парня, — повоевал с календарями, и будет. Пора не о всеобщем, а о собственном благоденствии позаботиться.
     Хомич скривился в болезненной улыбке, потянул на себя висящую на спинке пижаму и тут же завалился обратно на подушку.
     — Укатали сивку крутые горки, — расстроенно констатировал Веригин. — Ладно, пусть еще денек поваляется. — Он бросил на Стахова вопросительный взгляд. — Ну что, идем?
     — Пошли.
     На коридоре было многолюдно: на прогулку старались попасть все, кто мог перемещаться самостоятельно, — инстинкт самосохранения в данном случае срабатывал безотказно. Ведь сказано, движение — жизнь.
     — Слушай, Сергей, — телохранитель дернул Веригина за край пижамы, — давай этого... с хронической любовью, на улицу вынесем. Загнется ведь парень. Этот уж точно...
     — Кого, Долгих? — Художник приостановился.
     — Ну да. Его.
     — А что, почему бы и нет? — оживился Веригин. — Только мне прежде с Санычем нужно договориться, — кивнул он в сторону поста.
     — Я сам с ним договорюсь, — бросил Стахов и зашагал к санитару.
     Саныч выслушал просьбу с пониманием.
     — Только смотрите, не уроните его, — строго предупредил он. — Искалечите парня, мне потом головы не сносить. До пенсии два месяца всего-то осталось...
     — Не волнуйся, Саныч, — успокоил телохранитель, — будем беречь как зеницу ока.
     По пути в палату Долгих приятели прихватили с собой Сосновского. Алкоголик, поначалу встретивший просьбу о помощи в штыки, смягчился, узнав что за предстоящие труды будет вознагражден банкой свиной тушенки.
     Долгих они нашли в той же позе: устремленный в стену безучастный взгляд, безвольно вытянутые вдоль тела руки.
     — Алексей! — Веригин нагнулся над лежащим. — Хочешь — обижайся, хочешь — нет, а мы тебя сейчас на свежий воздух понесем.
     Как и следовало ожидать, тот на слова художника никак не отреагировал.
     — Ну что, дружненько беремся, — вопросительно посмотрел Веригин и скинул с парня одеяло.
     — Берем, — кивнул Стахов.
     — Надо было и Боба позвать... — заныл было алкоголик, но, прикинув в уме судьбу гонорара, замолчал.
     Втроем они кое-как облачили Долгих в пижаму.
     — Ну все, мы несем Алексея, а ты, Сосновский, — матрац, — сказал телохранитель и, согнувшись, поднял Долгих на руки. Словно ребенка.
     — Сейчас, Тима, помогу, — Веригин одной рукой обхватил приятеля за плечи, вторую подсунул парню под колени. — Как пушинка... — с горечью заметил он.
     Лестница, ведущая в специально отгороженный дворик для прогулок, находилась в самом конце коридора на территории первого поста, где располагались контрольные палаты. Сосновский, отчаянно матерясь, ловко торил дорогу сквозь психов, сбившихся в кучу, то и дело оглядываясь на пыхтящих под ношей приятелей — не отстали ли те.
     — Давай, давай, Сосновский! — ободряюще подмигнул алкоголику Стахов. — Сам знаешь, не за зря ведь стараешься...
     — Даю...
     Дворик для прогулок был довольно большим. Телохранитель окинул взглядом две большие беседки в виде теремков, ряд приземистых скамеек, широкую асфальтированную дорожку.
     — В угол, на травку его, — указал глазами на газон у забора, скромно зеленеющий остатками скудной растительности.
     — Айн момент! — Сосновский метнулся в указанном направлении и поспешно раскинул матрац.
     — Не то уже здоровье, — пожаловался запыхавшийся Веригин, освобождаясь от ноши, — сердце, кажется, вот-вот из груди выскочит...
     — Гиподинамия... — не то посочувствовал, не то осудил Стахов.
     Они бережно уложили Долгих на матрац и опустились рядом.
     — Сосновский, ты только далеко не убегай, — предупредил алкоголика телохранитель, видя, как тот нетерпеливо переминается с ноги на ногу, — скоро можешь понадобиться.
     — Ага, щас, только с мадамами парой слов перекинусь, — заверил Сосновский и поспешил к забору, разделяющему прогулочные дворики четвертого и третьего отделений.
     — Эй, девки, по мужику не стосковались? — молодцевато выкрикнул он и прильнул к щели в заборе.
     — До тошнотиков, милый! — почти тотчас послышалось в ответ. — Аж внизу свербит...
     — Вы бы хоть дырку какую в заборе проколупали — глядишь, помог бы...
     — А помощник от таблеток еще не завял?
     — Цветет! Еще как! — Сосновский заюзил тощим задом. — Приласкаю, мало не покажется...
     — Врет, — прокомментировал Веригин, — года три уже как импотент.
     — Да черт с ним с этим Казановой! — Телохранитель тем временем прикасался подушечками пальцев то к одному месту на теле Долгих, то к другому, заглядывал в глаза, щупал пульс. — Я вот о чем. Слушай, Сергей, ты в чудеса веришь?
     — Нет. А что?
     — А я вот верю, — сказал Стахов, закончив свои манипуляции. — По-моему, у Алексея просто сильный испуг. Или что-то в этом роде.
     — Тоже мне профессор выискался, — скептически фыркнул художник, — его здесь не такие светила смотрели.
     — Не знаю... — недоверчиво протянул телохранитель, — чисто интуитивно чувствую: у этого парня есть шанс...
     — И что из этого?
     — А вот что. Давай, Серега, сделаем одну вещицу... Минутное дело, — заговорщецки зашептал Стахов. — Вы с Сосновским его подержите, а я тем временем попробую его полечить.
     — Ты что — врач? — недоверчиво посмотрел Веригин.
     — Не врач, конечно, но кое-чем в этой области интересовался. Не дрейфь, я знаю, о чем говорю.
     — Ты это серьезно?
     — Вполне.
     — Ну, как знаешь, мне не трудно, — все еще колеблясь, согласился художник.
     — О,кэй. — Стахов отыскал глазами дамского угодника. — Сосновский, кончай пыль в глаза пускать, давай жми сюда!
     Алкоголик, с трудом оторвавшись от созерцания волнующих фрагментов женских тел, нехотя затрусил на зов.
     — Слушай, Сосновский, — Стахов обвел взглядом площадку и, обнаружив, что Саныч безмятежно дремлет на скамейке, накрыв лицо носовым платком, принялся разминать кисти, — банка тушенки в наших условиях вещь ценная — придется постараться.
     — Всегда к услугам... — без особого энтузиазма заверил алкоголик.
     — Тогда садись Алексею на ноги и крепко держи их, пока не скажу отпустить. — Телохранитель показал как. — А ты, Серега, держи ему руки и прижимай тело к земле. Я займусь головой.
     — Это еще зачем? — заволновался Сосновский. — Мы об этом не договаривались.
     — Условия договора меняются, — безапелляционно заявил Стахов и сделал суровое лицо.
     — Ну нет! — замотал головой алкоголик. — Дудки! Я укрутку схлопотать не хочу. — Он бросил тоскливый взгляд в сторону забора.
     — Садись кому сказано, сука! — просипел телохранитель таким зловещим тоном, что у Сосновского от страха по спине побежали мурашки.
     — Вечно так — сначала пообещают, а потом... — дрогнувшим голосом пожаловался на судьбу алкоголик, но просьбу все же выполнил.
     — Короче, ваша задача в следующем. Вы как можно крепче держите Алексея, а я его тем временем буду душить, — сказал Стахов и зажал голову Долгих между коленей.
     — Ты что?! — в один голос воскликнули ассистенты. Лица их вытянулись.
     — Не бойтесь, я же его понарошку душить буду, — ободряюще улыбнулся телохранитель. — Так в войну лечили испугавшихся до подобного состояния солдат. Человек один рассказывал.
     Сосновский хотел было что-то возразить, но хмурый вид телохранителя его по-настоящему пугал.
     — Смотри, только не переусердствуй, — не скрывая обеспокоенности, предупредил Веригин.
     — Все, начали! — Стахов сложил ладони вместе и плотно зажал рот и нос “пациента”.
     На факт лишения воздуха Алексей никак не отреагировал. Десять секунд.. двадцать.. тридцать... сорок... Сердце телохранителя взволнованно зачастило: “Ну! Ну!! Давай, паникуй, паря!”
     К его радости, лицо Долгих постепенно начало краснеть, глаза дрогнули, тело напряглось.
     — Ногами задвигал! — испуганно зашептал Сосновский.
     — Руками тоже, — сообщил Веригин.
     — Еще немного, — Стахов почувствовал, как голова под руками с силой подалась вверх. — Пускаем! — скомандовал он, выждав еще несколько секунд, и убрал руки.
     Долгих взметнулся всем телом и тут же обмяк, часто-часто дыша. Лоб парня покрыла густая испарина.
     Телохранитель склонился над “пациентом” и, нажав пальцем в точку между бровей, громко и четко сказал:
     — Алексей, запомни: женщина, которая от тебя ушла, была не твоей женщиной. Твоя женщина еще впереди. Нежная и любимая... Если будешь лежать — никогда ее не найдешь! Никогда! А она ждет тебя, потому что твоя и больше ничья! Не жалей о потерянном — все случайное непостоянно. Найдешь свою половину — обретешь единство. Запомни это навсегда... Все! — Стахов убрал палец со лба и с силой выдохнул.
     — Блин, с вами окончательно рехнешься, — испуганно пролепетал Сосновский, — ты, Стахов, ведьмак какой-то...
     — Легкой тушенки не бывает, — дружелюбно улыбнулся телохранитель, — ты ведь должен это понимать, не маленький, поди.
     — Да ну вас, с вашей тушенкой! — окончательно скис алкоголик и громко икнул. — Обойдусь как-нибудь...
     — Действительно, ну и эксперементики у тебя, Тимофей, — Веригин смахнул со лба выступившие капельки пота. — Кто бы сказал, что когда-нибудь в таком действе буду участвовать — вовек бы не поверил.
     — Да что вы разнылись — ничего же не произошло, — ободряюще улыбнулся Стахов. — Ну, надеюсь, сдвинули мы человека с гиблого места. Так что же в этом страшного?
     — Кто знает? Кстати, в этом заведении все только одного и боятся — сдвинуться, — пробурчал художник.
     — Мы говорим о разных вещах, Сергей, — возразил телохранитель и посмотрел в небо: по-летнему голубое и чистое, — о разных...
     
     В четверг вечером в “тринадцатой” было многолюдно и оживленно. В честь перевода Стахова в отделение неврозов Веригин давал ужин. Несмотря на решительные протесты “виновника”. На сдвинутых вместе тумбочках царило изобилие: три сорта салями, красная рыба, банки с холодными закусками, фрукты, сладости. Из напитков: “кока-кола” и чифирь в алюминиевых кружках. Последние были добыты в раздаточной опытным в таких делах Сосновским. Им же с помощью самодельного кипятильника, подключенного к туалетному плафону, был приготовлен бодрящий напиток, что вполне соответствовало традициям всех “дурок” страны: злектророзеток в палатах не полагалось.
     Приглашенные, рассевшись на сдвинутых к середине койках, с видимым удовольствием предавались трапезе. Только Алексей Долгих, сегодня впервые самостоятельно покинувший палату, ел вяло.
     — У меня, блин, до сих пор поджилки трясутся, лишь вспомню, как мы тебя душили, — шумно глотнув чифиря, в который раз пожаловался Сосновский и торжествующе посмотрел на Алексея. — Однако я держал, как надо быть, — похвастался он.
     Каждый из присутствующих отреагировал на эти слова по-своему: Веня, как всегда подобострастно улыбнулся; Федя простодушно повторил “душили” и тут же заел слово в поступательном порядке: колбасой, долькой апельсина и внушительным куском шоколада; Ильич понимающе кивнул и выдал довольно связно и осмысленно: “Результат опыта блестящий...”; Хомич и Долгих промолчали; Веригин же разразился приступом неудержимого смеха:
     — Нет, что ни говори, а я до сих пор нахожусь в состоянии странной раздвоенности. Знаю, и где-то даже убежден, что этого не может быть, потому что не может быть никогда, но между тем вижу — Алексей на самом деле ожил! До сих пор решаю, кому верить больше: уму или глазам. — Он озадаченно потер висок. — Как бы не заработать себе на этой почве еще один диагноз...
     — Зараза к заразе не пристает, — тонко хихикнул Сосновский.
     — Говорят, тело шмеля слишком велико, а размах крыльев слишком короток, чтобы он мог летать, но шмель этого не знает, поэтому поднимается и летит... — улыбнувшись, сказал Стахов. — Так что лучше не напрягайся, Сергей, а то действительно загремишь в “первое”.
     — Не надо в первое — там бьют... — неподдельно испугался Веня.
     — И то верно, — согласился художник и поднес ко рту кружку с чифирем: отхлебнул немного и, не задерживая во рту, проглотил.
     — Смотри, еще не разучился чай пить, — одобрительно хмыкнул Сосновский и тоже хлебнул. — Не разбаловала казака сытая жизнь.
     — Не разбаловала, Вадим. Не тот случай.
     Обращение по имени пришлось алкоголику по душе: он весь приосанился, просветлел лицом.
     — Эх, напьюсь на свои аманины последний раз и завяжу! Надоело... — с каким-то надрывным энтузиазмом выпалил он.
     — Ну, ты рассуждаешь совсем как пьянчуга, Вадим, — скептически заметил Веригин, — ты же все-таки алкоголик как-никак...
     Стахов удивленно вскинул брови: причисление Сосновского к алкоголикам без сомнений прозвучало похвалой.
     — Конечно, а кто же еще? — Раньше я тебя считал пьяницей, — признался художник.
     — Пьяницы сюда больше одного раза не ложатся, — резонно заметил Сосновский, — а у меня уже вторая ходка.
     — В таком случае ты обязан знать, что бросить выпивать — это не принять на грудь последнюю, а не притронуться к следующей, — наставительно произнес Веригин.
     — Я уже решил, — заупрямился Сосновский. — Меньше недели всего-то осталось ждать: во вторник сорок стукнет.
     — Юбилей? Ну что ж, как знаешь — не маленький, — Веригин отставил кружку с чифирем в сторону и по-братски обнял Долгих за плечи. — Как я рад, Алексей, что ты оклемался. Даже словами не могу передать как. Видно, не судьба тебе еще на небеса.
     — Есть еще дела... — согласился тот.
     — На нас, надеюсь, не в обиде?
     — Спасибо, — Алексей слабо улыбнулся.
     — А как ты... — Художник задумался, как бы покорректнее сформулировать вопрос, — Что вообще все эти полгода с тобой происходило? Ты сам себя хотел голодом заморить или еще что-то?
     — Не знаю, как и объяснить, — смущенно кашлянул Долгих. — Какое-то непонятное состояние: помню, лежу в реанимации, холод в теле, врачи кругом суетятся, и в тоже время ясно понимаю, что я, то есть что-то, чем я этот мир воспринимаю, не в теле, а где-то под потолком висит. И улететь не может, и обратно не может вернуться. Полгода так — ни туда ни сюда. Пока вы меня... — он с явной симпатией посмотрел на Стахова. — Держала, выходит, еще пуповина душу, не отпускала от тела. Правда, с каждым днем все слабее. Я это чувствовал... А жена — дело наживное, — добавил, отвернувшись к окну.
     — Не загружай его, — прошептал телохранитель, ткнув пальцем Веригина в бок, — пусть время его еще немного полечит.
     — Слушай, Стахов, — Сосновский слегка засмущался, — а как по-твоему,меня может еще какая-нибудь женщина ждать?.. Пусть не красавица, — он замахал руками. — Ни-ни! Но чтобы вот... как сказать, верная, что ли, — невольно сорвалось с губ наболевшее.— Врачи говорят, если брошу пить, то у меня по-мужски все еще должно получиться...
     — Конечно, — не задумываясь, ответил телохранитель, и сам тотчас в это поверил, — у каждого есть своя половинка. Еще Платон об этом писал. Философ один. Даже название этому придумал — теория андрогината.
     Замысловатый термин подействовал на Сосновского магически.
     — Вот блин, а я и не знал, — сокрушенно выдохнул он. — Чего, спрашивается, запивал?..
     В палате зависла пауза. Каждый думал о своем.
     — Господа! — первым нарушил молчание Веригин и обвел присутствующих торжественным взглядом. — Разрешите мне от вашего лица пожелать Тимофею скорейшего выздоровления и вручить ему небольшой памятный подарок, — он сунул руку под подушку и протянул Стахову сверток. — Это спортивный костюм, — пояснил, — отделение неврозов — отделение богемное, внешний вид должен соответствовать...
     — “Адидас”? Ну зачем? Это лишнее... — смутился телохранитель, развернув сверток. — Я не могу принять такой дорогой подарок.
     — Ты не можешь отказать мне в удовольствии сделать приятное, — обиделся художник. — Как говорят мудрые, что подарил, то твое. Так что я вижу в этом и свою выгоду...
     — Спасибо, Сергей, — Стахов растроганно пожал приятелю руку. — И вам всем, ребята, спасибо — он окинул компанию с нескрываемой симпатией. Даже Сосновский уже не казался столь наглым и бездушным.
     “Ведь в принципе он такой же несчастный, как и все здесь...” — подумал телохранитель.
     
     Утром следующего дня Стахов в сопровождении Никодима торопливо шагал к корпусу неврозов. Моросил мелкий дождик, и от его унылого шепота на душе телохранителя было неуютно и одиноко — человек при всей своей тяге к новизне всегда склонен встречать ее с долей настороженности. Стахов в этом плане не был исключением. Он несколько раз оглянулся назад, пытаясь рассмотреть сквозь решетки “четвертого” лица провожающих, но так и не смог.
     “Вот и еще один эпизод прожит...” — подумал он и вновь осознал всю неопределенность своего положения. Хочешь — не хочешь, но каждый прожитый день неумолимо приближал его к необходимости принятия целого ряда решений, размышлять над которыми совершенно не хотелось. Он все чаще в последние дни ловил себя на мысли, что сознание все неохотнее и неохотнее перемещается по ту сторону забора, предпочитая пребывать здесь, в замкнутом, чем-то неуловимо и отдаленно напоминающим детство, пространстве.
     — Счастливчик ты, Гончаров, — Никодим поежился от порыва прохладного ветра. — Я бы сам не отказался пару неделек в неврозах поваляться. Там такие девахи порой нервишки поправляют, просто пальчики оближешь.
     — Каждому свое, — философски заметил телохранитель.
     — Трудно возразить... — согласился Никодим. — Но все равно хочется...
     — Местами поменяться не предлагаю — банально, — лукаво улыбнулся Стахов, — а вот совет по этому поводу дать могу.
     — И?.. — Санитар бросил любопытный взгляд.
     — У тебя, по-моему, машина есть.
     — Есть. “Ауди”. А что?
     — Ну, вот. Заводишь ее, потом бегом к выхлопной трубе и полной грудью... до нужной кондиции.
     — Да ну тебя! — Никодим обиженно нахмурился.
     — Не грусти, командир, — телохранитель хлопнул санитара по плечу, — я же пошутил.
     — Что с психа возьмешь... — не остался в долгу тот.
     
     Интерьер принявшего их корпуса приятно удивил явной ориентацией на евростандарты: обшитые пластиком стены, полы из релина, репродукции Дали в изящных рамках, обилие искусственных цветов. В общем, для здешних мест вполне недурно.
     — Бизнесмены стараются, — пояснил Никодим. — Тут много ихнего брата на недельку-другую от стрессов прячется. Говорят, помогает.
     — Не помогало б — не старались бы, — вполне резонно заметил Стахов.
     — Стало быть, так, — согласился Никодим.
     Они поднялись по лестнице на второй этаж. В просторном холле томились в ожидании немногочисленные посетители.
     — Здесь на свидания ограничений нет — хоть каждый день приезжай, — пояснил Никодим и направился к нарядной пластиковой двери с табличкой “Отделение пограничных состояний”. — Было бы кому, — добавил, видимо, намекая на то обстоятельство, что этого больного за все это время так никто и не проведал.
     Они сделали несколько шагов по устланному ковровой дорожкой коридору и оказались у поста.
     — Вот новенького вам привел, — официальным тоном доложил Никодим симпатичной медсестре и протянул историю болезни. — Из четвертого.
     — С заведующим согласовано?
     — А как же, все как в аптеке.
     — Так... Гончаров Илья Федорович... — вслух прочла сестра и оценивающе посмотрела на прибывшего. — Присаживайтесь пока,Гончаров. — она указала глазами на кушетку у стены. — Сейчас внесу вас в журнал.
     — Ну все, я пошел. Не теряй время даром...— Никодим хитро подмигнул на прощание и колобком покатился к выходу.
     — Храпите? — поинтересовалась девушка, на мгновение оторвавшись от бумаг.
     — Не храплю.
     — Прекрасно, — обрадовалась сестра, — а то, знаете ли, у нас это такая проблема... Даже в изолятор храпунов приходится класть — соседи по палате жалуются...
     — Значит, на меня не будут.
     — Тогда так, Гончаров, определю-ка я вас в седьмую... Ребята там молодые, думаю, сдружитесь.
     — В седьмую так в седьмую, — пожал плечами телохранитель и встал. — Куда идти?
     — Прямо по коридору, там увидите. Устраивайтесь пока, обход в одиннадцать.
     — Понял. — Стахов зашагал в указанном направлении.
     — Послушайте! — послышалось вслед.
     Телохранитель на мгновение застыл и настороженно оглянулся.
     — Что еще?
     — Кружку и ложку получите у сестры-хозяйки. Это как раз напротив седьмой.
     — Хорошо. — Он повернулся, чтобы идти, и едва не сбил с ног непонятно когда и откуда возникшую на пути девушку. — Пардон! — Он смущенно поддержал незнакомку и, убедившись, что она в его руках обрела равновесие, слегка отстранился.
     — Пустите... — Та чуть заметно повела плечами и уперлась ладошками в грудь. Будто защищаясь. — Я нечаянно, — вновь извинился Стахов и посторонился. — Прошу...
     — Спасибо... — Девушка отбросила упавшую на лоб прядку и подняла глаза...
     Сердце его сладко-тревожно екнуло, провалилось куда-то вниз и вдруг затрепыхало у самого горла, обдавая лицо волнами жара. Мрачноватый, но просторный и обжитой мир его одиночества в долю мгновения сузился, сосредоточившись в серых, слегка испуганных глаз напротив, и вдруг разлетелся на множество осколков: жалких и никчемных.
     “Только не это! — испуганно подумал Стахов и отвел глаза в сторону. — Хватит мне одной несчастной любви...”
     — Кажется, я вас где-то уже видел, — неожиданно для себя пробормотал он странно осевшим голосом.
     Девушка вздрогнула.
     — Вы ошиблись, — прошептала она и, наклонив голову, заспешила прочь.
     Стахов проводил ее долгим встревоженный взглядом.
     “Где же на самом деле я мог ее видеть?”