Чувство тревоги стремительно нарастало, и, не дожидаясь пока что-то случится, рука Телохранителя скользнула к пистолету.
     Но движение получилось вялым и неуверенным. Одервенелые пальцы, коснувшись кобуры, судорожно сжались, но привычной тяжести рукоятки не почувствовали.
     “Какого черта!” — мелькнуло в мозгу.
     Телохранитель рванул всем телом в сторону и, больно ударившись обо что-то твердое головой, окончательно пришел в себя.
     С трудом разомкнув налитые тяжестью веки, он как-то отстраненно, будто все еще отгороженный от действительности липкой завесой забытья, отметил, что полулежит на водительском сиденье хозяйского “Мерседеса”, неловко упершись затылком в ребро стойки.
     “Ну и?..” — тут же встал привычный в подобных ситуациях вопрос.
     “У меня неприятности...” — уже вполне осознанно подумал Телохранитель и, подавшись вперед, грудью навалился на руль.
     За время нехитрого перемещения туловища он обнаружил, что координация движений у него ощутимо нарушена: в глазах все прыгало, будто при сильной морской качке, проваливалось куда-то вниз, заваливалось набок.
     “Что-то с головой...” — повинуясь профессиональной привычке, мысленно записал он в историю собственной болезни. “Похоже, дело — дрянь”, — на удивление равнодушно добавил уже исключительно для восмидесяти килограммов своей непослушной плоти.
     Та отреагировала на пессимистичный вывод мучительной судорогой в ногах и приступом тошноты.
     “Опять паникуешь, сука?” — неодобрительно подумал он и неимоверным усилием воли приподнял свесившуюся на грудь голову.
     Взгляд, машинально пробежав по приборной панели, соскочил на отлог капота и, соскользнув по нему, как с горки, уперся в серебристое полотно наглухо закрытых ворот гаража. Дальше пути не было.
     “Стоп! Давай назад!” — наконец полностью включилось сознание, и взгляд Телохранителя вернулся к приборной панели. Вернее, к стрелке указателя давления масла.
     “Двигатель в работе!” — молнией пронеслось в голове, и тотчас Телохранитель услышал мерный гул цилиндров и ощутил специфичный запах выхлопных газов.
     “Угорел!” — пронзила догадка, и он, заставив себя взять под контроль непослушные мышцы, кое-как повернул ключ в замке зажигания.
     Двигатель, слегка вздрогнув, затих.
     “Так, хорошо... Теперь живо на воздух!” — Телохранитель, навалившись плечом на дверь, нащупал рычажок ручки.
     Дверца подалась, он, не удержав равновесия, грузно вывалился из салона.
     Прижавшись щекой к холодному бетону, Телохранитель несколько долгих секунд копил силы — до спасительных ворот было около пяти метров.
     Он приподнял голову и в тот же миг боковым зрением зафиксировал черный клубок, копошащийся в полумраке угла.
     “Это еще что такое?” Телохранитель провел ладонью по слезящимся глазам, стараясь получше рассмотреть то, что вызвало беспокойство.
     Клубок тем временем обрел контуры огромной лоснящейся крысы и покатился на него, противно горбясь и скалясь.
     “Какая мразь!” — внутренне содрогнулся Телохранитель и сжал кулак.
     Крыса тотчас же странно увеличилась в размерах и замерла, готовясь к прыжку.
     Телохранитель вцепился в агрессивную бестию взглядом и, наткнувшись на неестественно большие глаза, нагло вперившиеся в него, пришел в легкое замешательство.
     “Что за бред?” — мотнул он головой, пытаясь избавиться от тягостного видения — глаза были человеческими. Злыми и изучающими.
     Крыса хищно изогнулась и, отвратительно взвизгнув, прыгнула на него, взметнув длинный облезлый хвост. Телохранитель резко выбросил руку, стараясь угодить в зубастую пасть, но кулак прошел сквозь тело крысы, не встретив никакого сопротивления.
     Горбатый силуэт брызнул снопом искр и бесследно растворился в воздухе.
     “Галлюцинации! У меня галлюцинации!” — мелькнула догадка, и нервный смех упругой волной всколыхнул грудь Телохранителя.
     Он встал и, шатаясь, побрел к воротам.
     Маленькая боковая дверца в воротах была заперта.
     “Похоже, я тут и загнусь...” — подумал Телохранитель и машинально дернул рычаг центрального запора.
     Створки ворот скрипнули и слегка подались наружу. “Как жарко!” Он рванул ворот рубашки и обессилено уперся плечом в полотно ворот. Оно медленно поехало вперед. Глаза резанул нестерпимо яркий солнечный свет...

     — Повторяю для потенциальных идиотов: к бачкам с пищевыми отходами не шастать, окурками и разной дребеденью носки не набивать, — назидательно произнес рослый седовласый санитар и отечески-строгим взглядом обвел скомканную шеренгу душевнобольных.
     “Элита” четвертого отделения Судебно-психиатрического центра имени В.П. Сербского (прим. внизу страницы: Название вымышлено) вяло переминалась с ноги на ногу, сонно округляя широкими зевками безучастные линии губ.
     — Ты, Саныч, насчет идиотизма не очень-то — у меня диагноз: “триста три, два”, — привычно обиделся тридцатидевятилетний алкоголик Вадим Сосновский, голова его нервно задергалась. — Пора бы уже уяснить... Я прав, Веня? — поинтересовался он у нависающего слева долговязого дебила Вени Бережного и, не дождавшись ответа, громко высморкался тому в пижаму.
     Смуглокожий молоденький дебил подобострастно заулыбался во весь редкозубый рот и радостно закивал головой.
     — Ну и сволочь же ты, Сосновский, — устало заметил санитар и нехорошо прищурил глаза, — Веня Богом обижен, а ты... — на мгновение задумавшись, Саныч машинально нащупал золотой крестик на груди. — Подожди, через пару лет и о тебя, остряк, сопли вытирать будут, — добавил с нескрываемым злорадством в голосе, прижимая пальцем крест к телу.
     — Ой-ой-ой! — презрительно опустив уголки губ, паясничая, запричитал алкоголик. — Испугал грешника раем...
     — Ладно тебе юродствовать! — Раздосадовано махнув рукой, санитар шагнул к куче сваленных у стены матрацев и, отыскав глазами самый загаженный, ткнул в него пальцем. — Бери этот и жди у двери.
     — Черта с два! — раздраженно ответил на факт явной дискриминации Сосновский, но, напоровшись на колючий взгляд Саныча, послушно вскинул на плечо остро пахнущий мочой матрац. Традиционная утренняя просушка матрацев, отяжелевших за ночь под впавшими в маразм психами, была одной из немногочисленных возможностей выбраться за стены отделения, и лишаться из-за ссоры с санитаром этой, пусть и довольно сомнительной привилегии он не собирался.
     — То-то, — удовлетворенно кивнул Саныч и посмотрел на часы. Стрелки на циферблате показывали, что до конца дежурства оставалось три часа.
     “Хоть бы Никодим не загулял”, — подумал он о сменщике и наметанным взглядом выхватил из шеренги тщедушного шизофреника, беспокойно ощупывавшего абсолютно лысую, яйцевидной формы макушку.
     — Ну что, Ильич, опять завистники голову подменили? — Санитар вздохнул и озабоченно поскреб пальцами затылок — отбраковывать кого-то из набранной с трудом команды абсолютно не хотелось.
     — Моя, моя! — Ильич еще несколько раз любовно провел ладонью по блестящему черепу и умиротворенно скрестил руки на груди.
     — Он ее теперь по ночам в тумбочке прячет, — не удержался, съязвил Сосновский, — Эйнштейн сраный...
     — Вот и правильно, Альберт Ильич, делаете, — спокойно, как бы всерьез заметил Саныч и погрозил алкоголику кулаком. — Ох, напросишься ты сегодня у меня...
     — А я что? — виновато нахохлился алкоголик. — Так, к слову пришлось...
     — Отставить разговорчики! — сердито рявкнул санитар и насупил кустистые брови. — Живо всем за работу!
     Устроив небольшую возню, психи разобрали зловонную кучу и послушно столпились у двери, ведущей на лестничную клетку.
     — Новенький, как там тебя? — Саныч исподлобья посмотрел на оставшегося стоять на месте худого, в не по росту короткой пижаме парня.
     Тимофей Стахов, переведенный только что из диагностического отделения, демонстративно скрестил руки за спиной и вызывающе посмотрел на санитара.
     — Стахов... по-моему, — сказал он низким, с хрипотцой голосом. Губы новичка при этом растянулись в легкой ироничной ухмылке. — Первое июля, среда, — подумав, добавил он преувеличенно серьезным тоном.
     — Еще один остряк выискался, — абсолютно не обиделся на выходку парня Саныч — что-что, а разбираться в психах за двадцать лет работы он научился: этот, что называет себя Стаховым, а значится как Гончаров, без сомнений, находился в здравом уме, а говорить что взбредет на ум в отделении было делом обыденным. — Будешь старшим, раз первое июля, — нашел выход из сложившейся ситуации опытный Саныч и извлек из кармана халата внушительную связку ключей.
     — Только формально, — глухо предупредил Стахов и двинулся к начинавшему роптать из-за заминки авангарду.
     — Главное, смотри, чтобы никто не сиганул в пищеблок или корпус неврозов, — на ходу инструктировал санитар, — наши на голову и так слабенькие, а на свежем воздухе их и вовсе разбирает. Особенно в плане поесть.
     — Я в надзиратели не нанимался, — угрюмо открестился от неблаговидной роли Стахов, — не мой профиль.
     Саныч хотел было пояснить упрямцу, что право выходить на улицу без матраца дано лишь старшему и что им сегодня мог быть назначен тот же самый Сосновский, но, оценив взглядом бугрящиеся под пижамой парня мускулы, промолчал.
     Тихо клацнул язычок спецзапора, и обитая толстой жестью дверь с легким скрипом приоткрылась.
     — Не толпиться! — прикрикнул на заволновавшихся психов Саныч и, перегородив проем телом, скомандовал: — Выходить по одному, затылок в затылок, Стахов — замыкающий. — “Стахов, так Стахов”, подумал санитар.
     Восемнадцать обитателей “четвертого”, навьюченные сырой ношей, заскользили вниз по ступенькам полутемной лестницы с зарешеченными проемами маршей.

     Аккуратно развесив матрацы на высоком металлическом заборе спортплощадки, “элита” тут же разбрелась в поисках окурков, послушно стараясь не покидать при этом поле зрения санитара. В этом, в общем-то, и заключалась суть привилегии: процедура просушки происходила не в отгороженном внутреннем дворике для прогулок, а на общедоступной территории центра, где то и дело сновали врачи и посетители, щедро удобряя землю вполне приличными по здешним меркам “бычками”.
     Стахов облюбовал небольшую копенку сена на краю крохотной лужайки, втиснувшейся между спортплощадкой и асфальтированной дорожкой, и с наслаждением опустился на благоухающую подстилку.
     Саныч для острастки еще несколько раз потряс воздух командой: “Дальше посадок ни ногой!” — и устроился рядом.
     — Ты все же за бригадой присматривай, — не приказал — попросил он парня и протянул зажигалку. — Дашь потом самым шустрым прикурить.
     — Прикурить — это можно, — не стал возражать Стахов и чиркнул кремнем. Зажигалка послушно пыхнула хилым огоньком.
     — А я чуток вздремну — умаялся с вами за сутки, — доверительным тоном сообщил Саныч и, уткнувшись лицом в сено, почти тотчас захрапел.
     Стахов окинул взглядом табачных старателей и, устроившись поудобней, принялся изучать место вынужденной дислокации. Даже то количество корпусов, которое попадало в поле зрения, позволяло сделать вывод, что центр — довольно крупное заведение. Дата “1960”, сохранившаяся на торце кочегарки, говорила сама за себя. Стахов тотчас отметил, что это вполне соответствует наблюдаемой картине: время заметно сгладило строгость фасадных линий, выщербинами въелось в стены зданий. Тенистые липовые аллеи, тянущиеся вдоль дорожек, косвенно подтверждали сорокалетний возраст центра. Стахов проделал мысленный экскурс в историю и почти тотчас наткнулся на знаменитое изречение Никиты Сергеевича: “У нас в стране нет политзаключенных, а те, кто еще чем-то недоволен, — просто больные люди...”
     “Вот она — бывшая передовая идеологического фронта, — ухмыльнулся Стахов и заскользил глазами по высокому забору с остатками колючей проволоки. — Вовек бы не подумал, что придется оказаться в законсервированной скважине Конторы Глубокого Бурения...” Взгляд, пробежав по стене несколько десятков метров, споткнулся о выведенную огромными каракулями надпись : “Сумасшествие — дело личное. Не лезьте в душу!”.
     “Лихо...” — невольно улыбнулся Стахов и, продолжив визуальную экскурсию, обнаружил в углу еще одно наставление: “Не загоняйте в угол ближнего!”.
     “А тут, похоже, попадаются парни не промах, — еще больше поразившись глубине мысли неизвестного философа, подумал Стахов, — экие крутые завороты...”
     — Третий нужен? — Проворный Сосновский, успев первым собрать основной урожай, выдернул из копенки клок сена и примостился рядом. В больнице, в отличие от воли, он считал, следует держаться к начальству поближе.
     — Нечего уж спрашивать, коль пристроился, — без особого энтузиазма буркнул Стахов — недавняя сцена с высмаркиванием автоматически занесла алкоголика в список лиц, с которыми он в приятельские отношения вступать не собирался.
     Сосновский неторопливо распотрошил в полоску из газеты несколько окурков и, довольно ловко соорудив из них толстобокую “козью ножку”, покосился на Стахова. Вид у того был довольно мрачный. Прикинув что-то в уме, алкоголик шумно выдохнул и выудил из носка спичку и обрывок терки.
     — Жарко однако... — пожаловался он и прикурил. Табак затлел, сухо потрескивая. Алкоголик закатил глаза и с наслаждением затянулся.
     Стахов промолчал.
     — Даже табачок здесь, паря, дармовой, — не оставляя попыток завязать разговор, удовлетворенно отметил Сосновский и пустил через нос струйку дыма. Тут же закашлялся и добавил: — Дерьмовый, правда, зараза...
     — Не курю, — равнодушно бросил Стахов и подставил лицо солнцу.
     Вскоре потянулись за огоньком и остальные.
     Прикурив, обитатели центра окунались в сизые клубы дыма и, облегченно вздыхая, устраивались поблизости. Прямо на земле.
     — А ты, Стахов, какого рожна сюда загремел? — Сосновский, прищурив один глаз, вторым пытливо уставился на парня. — С виду не скажешь, что дурачок, да и на алкоголика вроде бы не похож.
     — Как и все — по счастливой случайности, — с откровенной издевкой процедил Стахов.
     — А почему по счастливой? — не понял алкоголик.
     — А потому, что не каждому так в жизни везет. Сам должен знать.
     — Не груби старшим — нам еще баланду вместе хлебать, — совсем не обидевшись, сказал алкоголик. — Кстати, можешь зарубить себе на носу: у нас здесь у всех нервы. Вон, в стражном, — Сосновский понизил голос и кивнул в сторону виднеющихся сквозь кроны деревьев сторожевые вышек, — сам Япончик дважды лежал...
     — А почему шепотом?
     — Да ну их, этих авторитетов!
     — Ладно, приму к сведению. — Стахова на миг разжалобила запуганность собеседника. — А как вообще это заведение охраняется?
     — Раньше ВОХРовцы следили, а сейчас охранная фирма какая-то. На проходной круглосуточно, по периметру только ночью. От отбоя до подъема то бишь. Да как они там охраняют! Водку пьют да медсестер тискают... — Сосновский презрительно хмыкнул. — Если с санитаром договоришься, то и в самоволку можно сходить. В заборе три лазейки — второй год заделать не могут. Вот тебе и вся охрана.
     — Не так уж и плохо, — задумчиво отметил Стахов. — Чего тогда отсюда не рвешь? — с любопытством посмотрел он на собеседника.
     — Зачем? — искренне удивился Сосновский. — В Сычовку угодить? Так ведь оттуда, брат, живым потом не выберешься.
     — Это что еще за Освенцим?
     — Да есть такая, так сказать, больничка. А почему тебя именно сюда, в центр? — алкоголик навострил уши.
     — Не знаю, вроде бы в Москве все больницы подобного профиля переполнены.
     — Ну да? И Кащенко? И “Бедлам”? И тринадцатая? — сыпанул названиями алкоголик.
     — Да кто их знает!
     — И все же? — Настырный Сосновский отставать определенно не собирался. — Вены, гляжу, у тебя не исколотые, значит, и не наркоман даже.
     — Вот прицепился! Случайно, если уж на то пошло.
     — Руки на себя наложить хотел?
     — Во даешь! — Стахов удивленно посмотрел на собеседника. — На алкоголика, по-твоему, я не похож, на наркомана тоже, а вот самоубийца так получается — вылитый?
     — Глаза у тебя грустные, — заметил Сосновский, — как здесь говорят: “мишень для вектора вины”. Да и краем уха слышал, что от чего-то там тебя откачивали... Наглотался небось какой-нибудь дряни?
     — Понесло Остапа... “мишень”, “вектор вины”... все гораздо проще, — поняв, что от алкоголика так просто не отделаться, сказал Стахов. — Выпивали с одним знакомым в гараже... ну и траванулись выхлопными газами. В результате схлопотал токсический психоз.
     При упоминании о выпивке Сосновский заметно оживился.
     — И много на душу приняли? — жадно сглотнув слюну, поинтересовался алкоголик. Глаза у него при этом сделались внимательно-грустными. Как у бассета.
     — Не помню... По-моему, по ведру, — начиная терять терпение, хмуро отрезал Стахов.
     — Ну, по ведру, это ты, конечно, хватил, — вполне серьезно заметил Сосновский, — а вот по литру, должно быть, вы с дружком на грудь приняли, раз двигатель заглушить не догадались... Кстати, зачем он вам понадобился в такую-то жарищу?
     — Холодно... в спецгараже дело было... сто метров под землей... — сказал Стахов.— В правительственном, — добавил для большей убедительности.
     — Не хочешь отвечать, так бы и сказал, — Сосновский наконец состроил обиженную мину. — А то пудришь мне здесь мозги! — Он возмущенно сплюнул и преувеличенно-равнодушно завертел по сторонам головой.
     Стахов облегченно вздохнул.
     — Ба, смотри, дурех на работу выводят! — буквально через несколько мгновений оживился алкоголик. Обида на его лице сменилась предвкушением веселья. — Щас концерт смотреть будем. “Ромео и Джульетта” называется. Веня! — заполошно выкрикнул он, вытянув худую шею.
     Стахов присмотрелся: из дверей соседнего корпуса ручейком вытекала вереница женщин в одинаковых синих халатах и довольно слаженно выстраивалась в колонну.
     — Мешки в мастерских шьют, — пояснил алкоголик и махнул рукой в сторону двухэтажного здания с широкими оконными проемами. — На харчи нам зарабатывают.
     Колонна тем временем вздрогнула и плавно двинулась в сторону отдыхающей “элиты”. Из надвигающихся шеренг то и дело доносились строгие выкрики санитарок.
     Веня тем временем начал проявлять признаки крайнего беспокойства: несколько раз одернув на себе пижаму, он привстал на цыпочки и замахал рукой, отчаянно пытаясь привлечь к себе внимание кого-то из идущих.
     — Краля у него там, — давясь от смеха, пояснил Сосновский.— Страхолюдина — мир не видывал. Смотри, сейчас он ее маменькиными конфетками кормить будет. Будто девочку маленькую.
     Стахов, невольно заинтересовавшись, сконцентрировался на происходящем. Из колонны взметнулась рука с оранжевым платочком, и Веня смешно засеменил ему навстречу, на ходу вытаскивая из карманов угощения.
     От идущих отделилась невысокого росточка девушка, можно сказать девочка, и сделала несколько робких шагов навстречу спешащему кавалеру.
     Долговязый Веня, добежав до подружки, склонился над ней, будто огромная полосатая цапля и, ласково проведя ладонью по ее коротко остриженным волосам, быстро-быстро заговорил.
     Слова до слуха не долетали.
     Девушка кивнула, заботливо поправила пуговицы на Вениной пижаме и, закинув голову, так же провела рукой по волосам парня. Тот как-то неловко перехватил крохотную ладошку и, роняя конфеты на землю, высыпал в нее содержимое своей ручищи.
     Заметив оплошность, он тут же кинулся поднимать оброненные сладости, снизу вверх глядя девушке в глаза.
     Та растерянно пожимала плечами и улыбалась.
     “Какая же она страхолюдина?” — подумал Стахов, невольно поддаваясь нахлынувшей при виде этой картины волне сентиментальности.
     Последняя шеренга колонны втянула в себя синий халат с оранжевым платочком, и Веня застыл как вкопанный, с тоской провожая взглядом удаляющийся стриженый затылок.
     — И так каждый раз, — тонко хихикнул Сосновский. — Дебил, дебил, а все туда же...
     — Бляха, твое счастье, комментатор, что Веня из хорошей семьи, — раздраженно промычал проснувшийся Саныч, — будь у него папаша такой же алкаш как ты, то разрезал бы тебя Веня в каком-нибудь укромном местечке на куски, а затем засолил в эмалированном бачке... — Саныч привстал и посмотрел на часы. — Лежал как-то в стражном один такой мясник...
     — Ну и примерчики у тебя, Саныч, — не на шутку обиделся Сосновский и надул губы, — все норовишь меня до нутра достать.
     — Да нету у тебя никакого нутра, — раздраженно сказал санитар и, тяжело кряхтя, встал. — Все, пора заканчивать эту канитель...

     Лишь только “элита” переступила порог отделения, как тишину коридора вспорол резкий голос дежурной медсестры:
     — Больной Гончаров, к врачу!
     Саныч коротко кивнул Стахову, давая понять, что с этого момента полномочия старшего считает с него сложенными, и тот не спеша зашагал в сторону ординаторской.
     “Сумасшествие — дело личное,”— вспомнил Стахов надпись на стене.
     Врач, массивный крупноносый мужчина лет шестидесяти, сосредоточенно копался в бумагах и на приход больного никак не отреагировал.
     Стахов окинул взглядом убранство кабинета. Кроме нелепого плаката с довольно старомодным призывом: “Врач, будь бдителен!”, ничего интересного для себя не обнаружил.
     — Присаживайтесь, — все так же не отрываясь от бумаг, предложил хозяин кабинета после довольно продолжительной паузы. Голос у него был тихий и вкрадчивый.
     Стахов уселся на белой табуретке, стоящей посередине, и по тому, как жестко и непоколебимо встретила она его ягодицы, догадался: табуретка наглухо привинчена к полу.
     Отделив наконец от кипы историй болезни нужную, врач, слегка прищурившись, посмотрел на Стахова. Долго и изучающе.
     — В общем ваши проблемы мне понятны, — наконец сказал он. — Все страшное, можно сказать, уже позади... Давайте попробуем внести ясность в кое-какие моменты.
     — Что вас интересует? — насторожился Стахов.
     — При поступлении к нам в заднем кармане ваших брюк был найден вот это абонемент на посещение атлетического зала, — психиатр извлек из верхнего ящика стола картонный четырехугольник, — на имя Гончарова Ильи Федоровича. При переводе к нам вы заявили, что вы никакой не Гончаров, а Стахов Тимофей Сергеевич. Как это понимать?
     — В голове все путается, — Стахов наморщил лоб: соблазн полежать в таком заведении под чужой фамилией был довольно велик.
     — По сводкам вы все равно уже прошли как Гончаров, — как бы между прочим заметил врач, — так что это не больше, чем формальность. — Мое дело, батюшка, лечить... Так вот-с, — он с нескрываемым раздражением посмотрел на гору бумаг, — а не отбивать хлеб у паспортиста... Ведь родных, насколько я понял, у вас нет?
     — Нет.
     — Значит, беспокоиться о вашей пропаже некому?
     — Некому. Вообще-то я все-таки Стахов.
     — Хорошо... А вы не вспомнили местонахождение гаража, в котором получили отравление?
     — Не вспомнил, — Стахов мотнул головой, — где-то на окраине, а где, хоть убейте... — пожал он плечами.
     — И как оказались в сорок третьей станции “Скорой помощи”, не помните?
     — Не помню.
     — И почему были в одних штанах, не помните?
     — Не помню.
     — А где вы находитесь сейчас?
     — В Судебно-психиатрическом центре. Точнее, у вас в кабинете.
     — А денек у нас какой, батюшка?
     — Среда.
     — Вот и ладушки, — обрадовался врач и сунул абонемент обратно в стол.
     “Странный какой-то, — подумал Стахов, — “батюшка”, “ладушки”... ну прямо сказочник какой-то...”
     — Что беспокоит?
     — Сбои сердечного ритма, голова... Точнее, острые головные боли. По вечерам вялость...
     — Так-так-так... Понятненько. Под себя не мочитесь?
     — Нет. Никогда не мочился, — Стахову стало как-то неловко.
     — Вот и прекрасненько... А перебои в сердце не так уж страшны, как вы думаете — врач принялся что-то быстро записывать в историю болезни. — Меня зовут Михаил Иванович, — попутно представился он,— фамилия — Игнатьев. С сегодняшнего дня я некоторое время буду вашим лечащим врачом. Так что прошу, как говорится, любить и жаловать. А с головой и сердцем вашими мы разберемся...
     — Отмените мне аминазин, — с надеждой в голосе попросил Стахов, — у меня же с психикой все в норме...
     — А с крысами снова воевать не приметесь? — вполне серьезно спросил Игнатьев.
     “И это в историю накатали,” — догадался Стахов и заявил: — Не примусь.
     — Хорошо, попробуем. Но кое-что взамен... помягче я вам все-таки назначу. Токсический психоз, батюшка, это вам не шуточки.
     — Сколько мне еще здесь находиться? — весь превратившись в слух, поинтересовался Стахов.
     — Не торопитесь, голубчик, не торопитесь, — Игнатьев оторвал взгляд от бумаг. — Закройте глаза и дотроньтесь пальцем правой руки до кончика носа.
     Стахов послушно зажмурил глаза и проделал то, что велел врач. Движение получилось вполне уверенным и точным.
     — Отлично. Дней десять, думаю, мы вас еще понаблюдаем... Если потеря памяти пройдет, то отправитесь затем в отделение неврозов. Там вас долечат окончательно.
     — Еще и в отделение неврозов? — Стахов от неожиданности даже привстал. Перспектива попасть еще в одно отделение и там “долечиться окончательно” ему абсолютно не улыбалась.
     — А вот возбуждаться, Тимофей Сергеевич, — стало быть, так вас величать? — не следует, — рука врача потянулась к кнопке под крышкой стола.— Вам это противопоказанно... как, впрочем, и остальным.
     — Понял, не буду... — выставил перед собой ладони Стахов.
     — То-то, — Игнатьев преувеличенно-аккуратно сунул ручку в нагрудный карман халата (“золотое перо” — успел заметить Стахов) и откинулся на спинку кресла.
     — Вы в какой у нас палате?
     — В тринадцатой.
     — Тринадцатой... — задумчиво повторил врач. — Ах да, вот что, Стахов: мы к вам положили еще двух... В общем, понимаете,Тимофей Сергеевич, — неожиданно доверительно заговорил он, — совсем туго у нас в последнее время с местами в контрольных палатах — почти неделю меньше чем по пять человек в сутки не поступало... Так что мы к вам, если можно так выразиться, “свеженьких” подселили... Постарайтесь найти общий язык с новыми товарищами, одним словом...
     — Постараюсь, — пообещал Стахов. — И еще, мне бы в Москву позвонить, сообщить кое-что одному человеку.
     — Скажите номер, мы свяжемся.
     — Я хотел бы сам.
     — Не положено.
     — Хорошо, тогда пока обойдусь.
     — Вот и ладушки, — сказал на прощание врач.
     Проводив глазами больного, доктор Игнатьев посмотрел на пустой бланк и, скомкав, бросил в урну. “Какая к черту разница: Гончаров, Стахов? Пусть остается Гончаров. Вообще, какой смысл во всем этом...” — Врач выглянул в окно и глянул в сторону административного корпуса, по кабинетам которого уже вторую неделю кочевало его заявление об увольнении.

     Войдя в палату, Стахов был неприятно удивлен представшим его глазам зрелищем: на его кровати, стоящей у самого окна, мощно храпел бритоголовый детина в новенькой пижаме, вытягивая в трубочку мясистые губы. Скрещенные на груди руки были сплошь исколоты татуировками. Две боковые койки оставались пусты. На правой сиротливо возвышалась кучка личных вещей Стахова: носки, расческа, носовой платок и потрепанная брошюра.
     “Перевели на долечивание из спецпсихушки”, — догадался он, проанализировав увиденное. Кое-что о таких “пациентах” он уже слышал из разговоров больных.
     Подойдя к храпящему, Стахов изучающе пригляделся. Симпатий лицо прибывшего не вызывало: низкий, в глубоких морщинах лоб, хищный с горбинкой нос, поцарапанный при бритье квадратный подбородок. “Лет тридцать, — решил Стахов. — Можно сказать, ровесники...”
     Неодобрительно хмыкнув, он зажал нос наглеца между пальцев и с силой потянул на себя.
     — Эй, вставай! Знакомиться будем...
     Храпун сердито взвизгнул, будто хряк, получивший под зад хорошего пинка, и, вскинувшись всем телом, уставился на Стахова бешеными глазами.
     — Какой сегодня день? — глухо спросил Стахов и сдавил нос еще крепче.
     Детина попытался уцепиться в обидчика, но тот вполне серьезно предупредил:
     — Сломаю переносицу.
     — Среда, — прогундосил спецпсих, поняв, что шутить с ним не собираются.
     — Видишь, какой ты умный, — Стахов потянул нос еще выше: детина, опираясь руками о спинку койки, подался следом,— должен соображать, какая койка свободна, а какая занята. Рожу небось сообразил, как наесть?
     Детина злобно мычал. Из налившихся кровью глаз ручьем катились слезы.
     Стахов пихнул сгорбившегося “товарища, с которым нужно найти общий язык” к свободной койке, слегка ударив в живот, и даровал свободу носу.
     Спецпсих мешком рухнул на кровать. Она отчаянно взвизгнула пружинами.
     — Запомни, здесь ты будешь жить по людским, а не по блатным законам, — зловеще-спокойно сказал Стахов. — Дернешься, все кости переломаю...
     — Псих! Сучара! Волчина позорный! — брызгая слюной, засипел детина, но, как ни странно, никакой агрессии не проявил. — Пацан с дороги, уставши... не заметил, что шконка занята... прости, дядя, — неожиданно закончил он монолог.
     — Ну, коли так, то зови меня Тимофеем. А в твоих дядях пусть волки тамбовские ходят...
     — Боб, — пробубнил детина и, по-рыбьи зевая ртом, покосился на кончик носа. Тот уже успел приобрести багровый окрас и слегка увеличиться в объеме. — Лень за заточкой подрываться, — угасая, сообщил он и, отвернувшись к стене, вновь захрапел.
     “Таким нервам, пожалуй, и Тайсон бы позавидовал, — удивился Стахов. — Колоритная, видно, фигура, этот Боб”.
     Он собрал раскиданные вещи и тоже прилег. Прикрыл глаза и почти моментально погрузился в состояние легкой полудремы. Мысли, повитав некоторое время вокруг инцидента с Бобом, плавно переместились к событиям недельной давности.
     “Почему меня до сих пор не нашел Хозяин, теперь ясно: перепутали фамилии, — думал Стахов, — но почему я потерял сознание, как только завел “мерс”? Ведь чувствовал себя до того момента вполне прилично... — в который раз столкнулся он с вопросом, заранее зная, что вряд ли получит на него немедленный ответ.— Обморок? Не похоже... Тогда что? Этот странный толчок в спину? Что это могло быть? Мышечный спазм? Ведь никаких следов на теле не осталось...”
     Как ни старался, в уме не выстраивалось ни одной мало-мальски правдоподобной версии случившегося.
     “Ну, хорошо. Предположим, что все-таки обморок. Жарко, душно, выхлопные газы... Но кто-то ведь потом побывал в гараже: взял пистолет, прикрыл ворота. Почему не стал спасать? Ведь знал, что отравлюсь... Значит, его или их это вполне устраивало. Устраивало, что телохранитель Стахов отравился. Несчастный случай, самоубийство... Истолковывай как хочешь. Но зачем?”
     Стахов потер лоб ладонью, пытаясь таким первобытным способом помочь мозгу справиться с задачей. Не вышло. Но напряжение в висках на некоторое время спало.
     “Врагов в Москве у меня однозначно нет — не успел обзавестись за столь короткий срок... Значит, остается только одно: кому-то я мешал не просто как телохранитель, а как телохранитель конкретного человека. То бишь Лиманского Евгения Михайловича, не очень-то и крупного по нынешним временам бизнесмена...”
     Размышления Стахова были прерваны шумом возникшей в дверях возни.
     — Хомич, если будешь шастать по отделению и выискивать свои дурацкие календари, я тебя зафиксирую! — Узнал Стахов голос Саныча.
     — Я же не для себя стараюсь, — послышался в ответ возмущенный полушепот, — как вы все этого не понимаете?
     — Еще одно слово, и я тебя точно зафиксирую, — повторил Саныч свою угрозу.
     — Ну и черт с вами! — полушепот перешел в полуплач. — Я же для общего блага стараюсь...
     Послышались торопливые шаги, и последняя свободная койка в палате громко скрипнула под тяжестью тела.
     Стахов слегка приоткрыл глаза и покосился на нового соседа. На койке, печально уставившись в потолок, лежал парень лет двадцати с небольшим. Профиль его без натяжки можно было назвать греческим: высокий лоб, прямой нос, плотно сжатые, с четкой прорисовкой линий, губы...
     Телохранитель вновь закрыл глаза, пытаясь восстановить ход своих рассуждений, но потревоженные мысли успели рассыпаться на отдельные слова и шустрой стайкой нырнуть в пучину бессознательного. Только слово “хозяин” еще шевелило плавниками где-то на поверхности сознания.
     “Ладно, поразмыслим потом”, — решил он и, сунув руку под подушку, извлек на свет брошюру, оставленную или забытую в тумбочке кем-то из больных. Открыл на первой попавшейся странице.
     “... При синдроме дереализации окружающая обстановка кажется безжизненной, призрачной, застывшей...” — пробежал он глазами выхваченное наугад предложение и, несколько раз проговорив его про себя, отложил брошюру в сторону. Проблема дереализации не вызвала ни малейшего интереса.
     — Извините, у вас нет календарика? — донесся до Стахова тихий голос. Судя по непрекращающемуся храпу Боба, голос принадлежал недавнему оппоненту Саныча.
     — Нет, — не поворачиваясь, ответил Стахов: ему показалось, что в голове что-то сдвинулось, в горло отдало тошнотой и неожиданно исчезло, сыпанув по лбу каплями пота.
     — Вот и правильно, — как сквозь туман донеслось в ответ, — никогда не смотрите в календарь.
     — Это еще почему? — совладав с собой, удивился телохранитель.
     — Ну как почему?! — с пол-оборота “завелся” сосед. — Неужели и вы этого не понимаете? — В его голосе послышались страдальческие нотки.
     — Нет. А что? — Стахов не выдержал и покосился в сторону говорящего.
     — Ну что же тут непонятного? — Парень легко сорвался с места, бросился к двери, приоткрыл и, убедившись, что их никто не подслушивает, приблизился к нему. — Смотрите, — сунув руку в пижаму, он извлек оттуда обыкновенный карманный календарик, которым ежедневно пользуется большая часть человечества, и поднес к глазам Стахова.
     Телохранитель отвел руку говорящего от лица и сел.
     — Тимофей. Меня зовут Тимофеем, — сказал он, пытаясь таким образом сбить возбуждение парня и попутно оценить создавшуюся ситуацию.
     — Андрей. Хомич. — Парень с готовностью протянул ладонь. Она оказалось сухой и горячей.
     “Белый-белый, горячий-горячий...”, — вспомнил Стахов незабвенную реплику Этуша и, сдвинувшись к спинке койки, легко потянул парня за край пижамы. — Чего стоишь, присаживайся...
     Хомич сел и, вплотную прижавшись к телохранителю, таинственно зашептал:
     — Вот календарь... Видишь?
     — Вижу, — Стахов никак не мог взять в толк, куда клонит его новый знакомый.
     — Видишь, как на нем расположены дни и месяцы? — Хомич заглянул собеседнику в глаза. — Плотненько. Как сельди в бочке. По большому счету, и смотреть то не на что: так, набор повторяющихся цифр. От первого января до тридцать первого декабря пять сантиметров по диагонали. Триста шестьдесят пять рассветов и закатов...
     — И что тут,по-твоему, не так, — Телохранитель еще не совсем уверенно чувствовал себя, разговаривая с душевнобольными, и поэтому предпочитал оперировать вопросами, а не суждениями.
     — Да ни в коем случае нельзя время отображать на плоскости! Это же вре-е-мя, а не какая-нибудь там таблица умножения!
     — Почему?
     — Не вынуждай меня думать о тебе плохо, — огорчился Хомич и слегка отодвинулся.
     Увеличение дистанции Стахову пришлось по душе: в который раз в жизни он отметил, насколько это удобная штука, когда о тебе начинают думать плохо.
     — Ну ладно, — примирительно сказал новый сосед и вновь придвинулся к телохранителю. — Вот ты, когда берешься строить планы на будущее, наверняка зрительно представляешь себе календарь, отыскиваешь на нем нужный день и мысленно обставляешь его планами. Будто мебель в пустой комнате расставляешь... Ведь так?
     — Примерно, — согласился Стахов.
     — Внутренний взгляд при этом проделывает... — Хомич прочертил ногтем на календаре линию, — несколько сантиметров, и ты на месте. Быстро и удобно. И так во всем. В четверг в баню? Пожалуйста! Миллиметр по календарю, и ты в четверге. Простое перемещение по плоскости... — он нахмурил брови. — Теперь представь себе эдакий календарь размером... в общем, побольше этого. Первая дата на нем — день твоего рождения, последняя — день смерти...
     — А день смерти откуда я узнаю?
     — А мы чисто теоретически, чисто теоретически, — успокоил Хомич. — И что у нас получается? Пара десятков сантиметров по прямой и вот вся тебе жизнь?! Разве это не ужасно? Пусть у кого-то этих сантиметров больше, у кого-то меньше, но суть ведь при этом одна: сознание при таком восприятии времени отучается видеть событийную сторону жизни, заменяя ее более удобной бездушной линией на бумаге...
     “Точка обозримей в конце прямой”, — почему-то вспомнилась Стахову строка из Бродского.
     — А как, по-твоему, это все должно выглядеть? — решил он ускорить конец затянувшегося философствования.
      — А вот как! — еще больше возбудился Хомич и, схватив “Патологию сознания” — брошюру, лежавшую у Стахова на тумбочке, свернул ее в трубочку. — На время нужно смотреть сквозь него, а не со стороны! — с победным видом выпалил он. — При таком ракурсе мысль, чтобы добраться до нужного дня, неминуемо должна пройти сквозь все другие — один, второй, третий... по пути представляя себе каждый. Время приобретает свою естественную форму, и ты начинаешь осознавать, что жизнь — это не десяток сантиметров на плоскости, а путь в миллиарды мгновений... — Хомич смотрел на собеседника горящими глазами.
     “В этом что-то есть”, — подумал Стахов.
     — И как ты представляешь себе такой календарь? — поинтересовался он, движимый неподдельным интересом.
     — Вот в том то все и дело, что мне не дают заняться этим вопросом вплотную! — Голос парня наполнился отчаянием. — Куда я только не обращался...
     — А в итоге — сюда? — догадался Стахов.
     — Сюда, — тяжело вздохнул Хомич. — Сегодня вот хотел попасть на прием к президенту... он обязательно, обязательно должен меня понять!
     — Оставь ты эту затею, — телохранителю стало искренне жаль парня. — Пусть этим занимается тот, кому положено.
     — Вот так все! — дрогнувшим голосом вскричал Хомич и, метнувшись, упал на кровать. Отвернулся к стене: одинокий и несчастный.
     “А ведь у него действительно проблема”, — подумал Стахов и тоже прилег.
     До обеда оставалось часа полтора.

     — Стахов!.. Стахов!.. Гончаров... — раздался над самым ухом приглушенный голос Саныча.
     — Что еще? — не открывая глаз, спросил телохранитель и ладонями сжал виски — вибрация звуков отдалась в голове тупой пульсирующей болью.
     — В пищеблок за хлебом и диетой надо бы сходить... Как ты на это смотришь?
     — Я что — крайний? — невольно поморщившись, поинтересовался Стахов. Собственный голос показался каким-то отдаленным и чужим.
     — Вечная проблема с дежурными по кухне, — пожаловался Саныч, — глазом не успеешь моргнуть, как проглоты пайку уполовинят. А мне раздатчица потом мозги полощет: куда смотрел? куда смотрел?..
     — Кормите получше, тогда и в бачках никто пастись не будет.
     — Это не от меня зависит.
     — Вон борова, что храпит, возьми, — Стахов махнул в сторону спецпсиха, — по виду сытый, может, проявит сознательность.
     — У него режим с ограничениями — все время должен быть на виду.
     — Все не слава Богу! — Телохранитель вяло встал: перекладывать на борца за время свалившийся груз общественной нагрузки не хотелось. — Второй кто?
     — Сосновский... — Саныч, как бы оправдываясь, развел руками. — Больше некого.
     — Ладно, пошли, — Стахов без особого энтузиазма сунул ноги в тапки.— Мне бы в Москву позвонить... — вопросительно посмотрел он на санитара. — Может, как-нибудь устроишь?
     — Без проблем, — с готовностью заверил тот.
     — Вот это совсем другое дело, — повеселел телохранитель и бодро шагнул к двери. Сосновский с мешками и ведрами уже нервно выхаживал у выхода.
     — Последние, блин, будем! — давясь от возмущения словами, выпалил он.
     — Успеешь, — махнул рукой Саныч. — Поди не за опохмелкой в горбачевские времена топаем...
     — Тьфу на тебя, нашел, что вспоминать! — неумело перекрестился Сосновский и сунул Стахову в руку мешок и ведро. — Принимай тару...
     Телохранитель нахмурился от такой банальности, но в ответ ничего не сказал.
     Всю дорогу до пищеблока молчали. Саныч в мыслях был уже дома, Сосновский сосредоточенно высматривал окурки, а Стахов, повинуясь выработанному до автоматизма навыку, продолжал изучать особенности ландшафта и плана застройки центра.
     “При желании выбраться отсюда действительно особого труда не составит”, — довольно быстро сделал он утешительный для себя вывод и слегка повеселел — реальность вырисовавшейся альтернативы заточению значительно ослабила внутренне напряжение.
     — Спускайтесь в подвал за хлебом, диету получу сам, — нарушил молчание Саныч и протянул руку к ведру с бренчавшими внутри кастрюлями.— Только без всяких мне там! — пригрозил взглядом Сосновскому.
     — Качество дисциплины гарантировано, — поспешил заверить тот.
     Свернув за угол пищеблока, телохранитель и алкоголик спустились в подвал.
     — У тебя мешок для черного, — предупредил Сосновский, едва они оказались в длинном мрачном коридоре с толпящимися в конце пижамами.
     — Ну, что я говорил? — приглядевшись, расстроенно вскрикнул алкоголик. — Теперь торчи в этом склепе черт знает сколько! — Он состроил кислую мину и двинулся к осажденному складу.
     Уткнувшись в хвост очереди, Сосновский привстал на цыпочки и завертел головой, что-то высматривая.
     — Ага, по-моему эпилептики сегодня новенькие и без санитара, — радостно шепнул он Стахову. — Шуруй за мной! — Алкоголик вцепился телохранителю в руку и, напористо раздвигая понурые пижамы, потащил за собой.
     До головы очереди они добрались довольно быстро.
     — Эй, падучие, наше отделение еще вчера здесь очередь занимало! — строгим голосом сказал алкоголик парочке в коричневых пижамах и сделал нетерпеливый жест рукой. — Сдайте-ка маленько назад...
     Эпилептики одновременно уставились на объявившегося конкурента. Одному из них было лет двадцать, другой казался значительно старше.
     — Это ты нам? — уточнил тот, что постарше.
     — А кому еще? — распаляясь, нагло зашумел Сосновский. — Ты что, лупоглазый, русского языка не понимаешь?
     Лицо эпилептика налилось кровью. Переложив мешок для хлеба из руки в руку, “падучий” хакнул и коротко, почти без размаха, двинул Сосновскому в глаз.
     Алкоголик, словно пушинка, отлетел к стене и, высоко задрав ноги, шлепнулся на задницу.
     — Убью суку! — втянув голову в плечи, заверещал он на весь подвал. — Гадина припадочная! — Сосновский вытянул перед собой руки: принятая поза, никак не соответствовала содержанию угрозы.
     Эпилептик раздул ноздри, словно разъяренный бык, и с угрожающим видом двинулся на поверженного.
     — Сейчас, паскуда синюжная, не ты, а я тебя убивать буду!
     Глаза алкоголика испуганно забегали.
     — Не подходи! Лучше не подходи! — взвизгнул он и закрыл голову руками.
     Стахов резко выбросил ногу и ударом в лодыжку сбил эпилептика с ног.
     Напарник агрессора попытался накинуть мешок на шею телохранителю, но тут же, отброшенный мощным ударом в грудь, протаранил начинавшую заводиться толпу.
     К дерущимся сразу с нескольких сторон кинулись санитары. В воздухе замелькали дубинки.
     Телохранитель, легко отпрыгнув к стене, прижался спиной к влажной штукатурке.
     — Я разводил, — угрожающе предупредил он “медбратьев” и сжал кулаки.
     — Видели, — согласились те и, отвесив ползающим “бойцам” по несколько тумаков, растащили по разным краям очереди.
     — Ну и злющий эпилептик попался, — пожаловался Сосновский, потирая подбитый глаз. — А здорово ты его! — заискивающе посмотрел он на Стахова. — Ишь как вызверился, падлюга...
     — Агрессивный мужик, — согласился телохранитель.
     — Они все, гады, такие злющие...
     — А чего же ты тогда полез?
     — Думал, новенькие — на понт возьму.
     — Фраер ты, Сосновский, — только и нашел что сказать Стахов.
     Увидев заплывший глаз алкоголика, Саныч ничуть не удивился.
     — Знак качества кто под глаз поставил? — ухмыльнувшись, поинтересовался он.
     — Эпилептики, суки, прохода не дают, — заюлил Сосновский и, смешно подбрыкнув задом, подкинул бьющийся о ягодицы мешок. — Давай, Саныч, ведро — не барское это дело...— Он принял у санитара емкость с парой десятков котлет и, пугливо оглянувшись, заспешил от пищеблока прочь.
     Стахову, тащившему мешок вдвое внушительней, досталась кастрюля с творогом.
     — Бляха, летит на меня ни с того ни с сего, глаза выпучив,— широко шагая, затараторил алкоголик, — ну я естественно размахиваюсь... только ноги вверх полетели. Смотрю, а это ж мои ноги...
     — Ты мне своими байками мозги не пудри, — оборвал широко известный бойцовский сюжет Саныч. — Вот пожалуются из других отделений заву, что возбуждаешься — схлопочешь порцию сульфозина...
     — Я ж как лучше хотел, — замямлил Сосновский, — вон и Стахов свидетель.
     — Свидетель, свидетель... — усмехнулся телохранитель и отвел прищурившиеся в улыбке глаза в сторону.
     — Вот, а я что говорил? — повеселел алкоголик. — А моя жопа, что резина — не боится сульфозина... — пропел он, дурашливо кривляясь.

     Сгрузив ношу на стол в раздаточной, Стахов отряхнул пижаму от муки и вопросительно посмотрел на Саныча.
     — Ну как насчет позвонить? Или здесь обещанного три года ждут?
     — Не волнуйся, сейчас все устроим, — кивнул тот и, разломав пополам батон, протянул помощникам.-Ваш гонорар...
     — Спасибо, я сыт, — вежливо отказался телохранитель. Глаза Сосновского стали масляными. — Тебе, Вадим, повезло, — заметив реакцию алкоголика, улыбнулся Саныч и сунул тому вторую половину.
     — Вот это дело! Как говорится, ты — мне, я — себе... — хохотнул Сосновский и впился зубами в батон. — Может, завтра опять нас вместе? — пробубнил он набитым ртом.
     — Вряд ли. — Саныч звякнул ключами. — Идем, Стахов, на пост.

     Пошептав что-то на ухо дежурной медсестре, Саныч игриво ущипнул ее за бок и многозначительно подмигнул телохранителю:
     — Только не дольше трех минут.
     — Понял, — Стахов быстро набрал номер и прильнул к трубке. Та, несколько раз прогудев, отозвалась далеким мужским голосом:
     — Да, слушаю.
     — Кирилл, — телохранитель сразу узнал голос говорившего — это был его друг, Кирилл Яворский. Пять лет назад они вместе заканчивали школу телохранителей. Теперь Кирилл занимался частным сыском.— Это я, Тимофей. Узнал?
     — Привет, Тимофей... — голос на том конце прозвучал радостно, но вместе с тем настороженно. — Откуда и какими судьбами?
     — Потом. Ты что-нибудь слышал о “моем”?
     — Да, — односложно ответил Кирилл.
     — И что?
     — А я хотел об этом узнать от тебя.
     — О чем?
     — Не прикидывайся дурачком.
     — Я не прикидываюсь, — Стахов невольно улыбнулся комичности ситуации.
     — Где ты?
     — В больнице.
     — Ранен?
     — Нет. Так... мелочи.
     — Ладно, тогда слушай: Лиманского застрелили. Насколько мне известно, из твоего пистолета.
     — Когда?
     — Двадцатого.
     — Во сколько?
     — Между десятью и одиннадцатью.
     — Утра?
     — Ну да. Это действительно твоя работа?
     — Не говори глупостей.
     — Я тоже в это не поверил, но, думаю, с органами у тебя неприятности... Больница в Москве?
     — В пригороде.
     — Странно... Под чужой фамилией лежишь?
     — Что-то вроде этого...
     — Тогда отлеживайся, пока не уляжется шумиха. Время все должно расставить по местам...
     — О,кэй. Думаю, так и сделаю. Как-нибудь звякну еще. Попозже. Постарайся быть в курсе этого дела.
     — Звони.
     — Ну все. Пока... — Стахов положил трубку.
     — Спасибочки, — кивнул он медсестре и,подмигнув Санычу, зашагал в палату. Было над чем подумать.
     — Да, Гончаров, — крикнула вдогонку женщина, — Михаил Иванович просил, чтобы вы зашли к нему.
     “А этому что еще от меня нужно?” — удивленно подумал Стахов и, изменив направление, зашагал в ординаторскую.
     Врача он застал за тем же занятием — перебиранием бумаг.
     — Вызывали? — коротко поинтересовался Стахов.
     — Вызывал, — так же лаконично ответил Игнатьев и строго посмотрел на прибывшего. — Что ж вы, голубчик, хулиганите? За нос Бобкова тягаете, угрожаете... — Глаза врача смотрели укоризненно и вместе с тем лукаво. — Нос, к вашему сведению, человеку не для буксировки дан, а совершенно для иных целей... Вдобавок, что это еще за тычки кулаком в живот?
     “Вот рожа уголовная, уже успел нажаловаться”, — подумал телохранитель и сделал возмущенный вид.
     — Сам напросился, — сказал уже вслух, — койку мою без спросу занял, вещи все разбросал...
     — Сдержаннее нужно быть, товарищ больной, — голос врача зазвучал предельно официально. — Контингент у нас, сами понимаете, какой. Если возникает спорный вопрос, то нужно обратиться к медперсоналу, а не учинять разбой. Или вас опять в диагностическое отправить?
     Стахов представил себе палату, в которой провел первые десять суток, и невольно передернул плечами. Обратно в оббитую резиновыми матами клетушку ему не хотелось.
     — Не нужно, — изобразив на лице раскаяние, сказал он.
     — Вот видите,— удовлетворенно заметил Игнатьев, — не хотите, а напрашиваетесь... — Может, вы этого Бобкова в какую-нибудь другую палату определите? — на всякий случай поинтересовался телохранитель.— А на его место другого?
     — Он об этом и приходил просить, — Игнатьев встал и подошел к такому же зарешеченному, как и в палатах, окну, побарабанил пальцами по подоконнику. — У нас тут не космический корабль, чтобы психологической совместимостью заниматься. С Бобковым мы вопрос решим... Честно говоря, у меня эти гастролеры из спецпсихушек вот где сидят...— он выразительно постучал ребром ладони по шее. — А вас, Стахов-Гончаров, я первый и последний раз предупреждаю: будете нарушать режим — пеняйте на себя.
     — Не буду, — сказал телохранитель, сам не веря в то, что говорит.
     — Вот это другой разговор, — улыбнулся Игнатьев, интуитивно прочитав подтекст ответа.
     “Обедать!” — донесся с коридора зычный голос раздатчицы.
     — Ну, я пошел? — вопросительно посмотрел Стахов.
     — Идите, больной, идите, — вполне миролюбиво сказал врач, — и сделайте выводы из того, что я вам сейчас говорил.
     — Уже сделал, — заверил телохранитель.

     Очередь к раздаточному окну была довольно внушительной. Стахов хотел было податься из столовой прочь, но бдительный Никодим грудью перегородил дорогу.
     — Э, так дело не пойдет — режим, он для всех режим.
     Стахов сверху вниз посмотрел на круглого, будто колобок, санитара:
     — Что-то с аппетитом худо...
     — Посодействовать, чтобы инсулинчиком подстегнули? — хитро усмехнулся неуступчивый Никодим.
     — Черт бы тебя побрал! — возмущенно бросил Стахов: вот так, по-дурацки, схлопотать себе курс инсулинового шока абсолютно не хотелось.
     Он занял очередь за сияющим лысиной Ильичом и без особого интереса принялся рассматривать “контингент”.
     В столовую стекались те, кто еще мог, выражаясь языком медиков, “сам себя обслуживать”. Таких в отделении было процентов шестьдесят: в основном с диагнозом “вялотекущая шизофрения”. Остальных кормили прямо в палатах: кого с ложечки, кого через зонд.
     Картина предтрапезного возбуждения глаз не радовала: в обилии слюней и жадных взглядов сквозило что-то нечеловеческое. Вдобавок очередь двигалась довольно медленно.
     “Как в крематорий”, — пришла Стахову на ум мрачноватая ассоциация.
     Кроме маячившего у самого окошка Боба, в очереди не было ни одного упитанного тела.
     “Сплошные нервы и убогость кормежки”, — обобщил Стахов свои наблюдения и невольно попытаться посмотреть на себя со стороны. “Я выгляжу нисколько не лучше, — пришел он к малоутешительному выводу, — разве что помускулистее...”
     Получив свою порцию, телохранитель уселся за свободный столик у окна. Вид грязно-мутноватого супа и студнеобразных макаронов по-флотски аппетита не вызывал. Он машинально поковырялся в еде — приступ накатившей головной боли усилил отвращение к пище. “Вот попал, как кур в ощип, — угрюмо подумал он и отложил ложку в сторону. — Мало того что психом заделался, так вдобавок теперь еще и убийцей...”
     Громкий смех Сосновского отвлек Стахова от невеселых мыслей. Он посмотрел в сторону веселящегося и неодобрительно мотнул головой: алкоголик, подставив ухо Бобу, подобострастно внимал, взрываясь приступами идиотского смеха.
     “Мудак мудака видит издалека”, — саркастично заметил телохранитель и смерил взглядом боязливого, с растерянным одутловатым лицом психа напротив. Судя по характерно обвислой коже, тот в недавнем прошлом был толстяком.
     — Будешь пайку? — кивнул он на свою нетронутую порцию. — Я — пас.
     — Угу, — оживился сосед и тут же жадно придвинул к себе миски.
     — Наедай щеки, — телохранитель покосился на увлеченно болтающего с раздатчицей Никодима и отодвинул стул.
     — Угу, — псих заискивающе улыбнулся.
     — Эй, Стахов! — Сосновский, привстав, постучал пальцем по запястью. — Давай, приходи часиков в восемь в курилку — умору посмотришь.
     — Я не курю, — буркнул себе под нос Стахов и двинулся к выходу.

     В палате было душно, воняло потом.
     “Чертов боров!” — Телохранитель поморщился и прошел к окну. Сунул руку между прутьев решетки, пытаясь дотянуться до форточки. Пальцы зависли в сантиметрах пятнадцати от цели.
     “Все не слава Богу...” — подумал Стахов и несколько раз с силой дернул решетку на себя. Та на своем месте стояла мертво. “Еще бы...” — согласился он с логикой факта и, плюхнувшись на койку, мысленно сосредоточился на том, что осталось за рамками разговора с Кириллом.
     “Двадцатого убит Хозяин. Из моего пистолета. Между десятью и одиннадцатью, — лаконично, будто на допросе, принялся он восстанавливать обстоятельства происшедшего. По привычке: самому себе. — В половине десятого позвонил Илья, сказал, что болен. Хозяина болезнь водителя-телохранителя сильно расстроила — он торопился на важную деловую встречу. Попросил сходить за машиной меня. Я возразил — мол, это не входит в мои прямые обязанности. Хозяин пригрозил разрывом контракта. Без пятнадцати десять, после безуспешных попыток его переубедить, я все же вынужден был отправиться за “мерсом”. До гаража двадцать минут ходу. Где-то в 10.10 завел машину... и потерял сознание. — Здесь цепь констатаций перешла в плоскость предположений и догадок. — Судя по картине отравления, без сознания пробыл минут сорок. За это время пистолет исчез...”
     У скрипнувшей двери раздались сдавленный шепот и тонкие смешки. Телохранитель раздосадовано открыл глаза.
     — Слышь, Стахов, я Боба к себе забираю! — радостно возвестил мнущийся у порога Сосновский и похлопал новоиспеченного дружка по плечу. — У нас как раз сегодня в палате местечко освободилось... Ты не против?
     — С какой стати? Скатертью дорожка... — подчеркнуто равнодушно хмыкнул Стахов.
     Боб, криво ухмыльнулся, выгреб из тумбочки нехитрый скарб и свернул в рулон постельное белье.
     “Не в воле человека давать направление стопам своим”, — словами из Писания прокомментировал происходящее телохранитель, одновременно констатируя, насколько все же полемична эта мысль.
     — Еще свидимся... — просипел спецпсих на прощание.
     — Не пугай, не тот случай, — равнодушно бросил Стахов, зная о чем говорит.
     Едва дружки удалились, как в палату ввалился Хомич. Взгляд его был отрешенным и потухшим. Вяло передвигая ногами, он с трудом доплелся до койки и буквально рухнул на нее.
     “Мне бы только уколоться и упасть на дно колодца...”, — подумал телохранитель.

     После ужина он, пытаясь разогнать тоску, несколько раз прошелся по коридору. Вопреки ожиданию, приступа головной боли и вялости до сих пор не наблюдалось. Сердце в груди билось мощно и размеренно. “Кажется, дела идут на поправку,— с долей оптимизма отметил Стахов и несколько раз резко мотнул головой. Пол под ногами качнулся, но не выскользнул.— Если врач подал новые сведения, то за мной могут приехать в любой момент...”
     Взрыв смеха, донесшийся из курилки, его удивил: гам в стенах отделения, где всячески поддерживалась тишина, было делом неординарным.
     Телохранитель бросил взгляд в конец коридора — там, устроившись на диване, Никодим и два санитара перекидывались в картишки, — и понял — веселье санкционировано.
     Поддавшись внутреннему порыву, Стахов зашагал на взрывы хохота.
     В маленькой комнатушке, облицованной до самого потолка черным кафелем, было тесно и смрадно. Узенькая полоска заходящего солнца кривлялась в клубах дыма.
     Телохранитель, поморщившись, осмотрелся. На почетном месте — подоконнике, как и следовало ожидать, восседали алкоголик и спецпсих.
     -...Чувствую, дело сдвинулось, — загадочно улыбаясь, повествовал какую-то историю Сосновский, — я запускаю руку ей под юбку, а там... — алкоголик замотал головой, силясь изобразить на лице крайнюю степень изумления, овладевшего им в то мгновение, — абсолютно ничего... — победный взгляд рассказчика скользнул по аудитории, — и мокро... Ну все, думаю, готова милая. И пошло у нас, поехало... — Сосновский смачно затянулся и с великодушным видом передал окурок в ряды “истинных”. — Вот как в жизни случается, — сплюнув, закончил он свой рассказ.
     Психи одобряюще зашумели, закивали головами. Наметанным взглядом Стахов отметил, что “истинных” психов — одинаково коротко постриженных и жадно сосущих зажатые в переломанных спичках “бычки” было всего человек пять. “Периодических” — то есть изредка выписываемых на волю, намного больше. Они важно дымили полновесными сигаретами и имели на голове подобие прически. Нетрудно было догадаться, что оратор старался исключительно для последних.
     — Ну все, мужики, теперь Трижды Героя Мира будем чествовать, — прыснул в кулак Сосновский. — Тащите сюда Акимыча, а то его от колес вот-вот развезет — приказал он, и тотчас две пижамы снялись с места. Стараясь не задеть Стахова плечами, добровольцы суетливо протиснулись в дверь и зашаркали по коридору.
     — Проходи, Стахов, чего стоишь? — наконец обратился к парню Сосновский и с готовностью подвинулся. — С народом хоть пообщаешься, а то все один да один. С ума можно сойти... — алкоголик зашелся в приступе истеричного смеха, довольный собственным остроумием.
     Телохранитель, покосившись на Боба, прошел к окну. Сел. “Странный этот Боб, странный”, — подумал, стараясь не выпускать спецпсиха из поля зрения. Глаза Боба ему не нравились. Нехорошие глаза: колючие и равнодушные.
     Едва он устроился на насиженном алкоголиком месте, как в курилку стремительно ворвался высокий благообразный мужчина лет пятидесяти. Гордо выпятив грудь, он окинул присутствующих строгим взглядом и едва заметно кивнул.
     — Товарищи офицеры! — громко скомандовал Сосновский и, вскочив, вытянулся в струнку.
     Часть психов сделала вид, что тоже собирается встать, но вошедший властным движением руки дал понять, что этого делать не стоит.
     — Вольно, — продублировал он голосом свой жест и раздул ноздри.
     — Представь себе, чудак вбил себе в голову, что он Трижды Герой Мира, — давясь смехом, зашептал алкоголик, — мания величия. Говорят, был простым прапорщиком при каком-то штабе...
     Акимыч тем временем принял диктаторскую позу: одна рука легла на грудь, большим пальцем зацепившись за лацкан пижамы, вторая пристроилась сзади, чуть выше ягодицы. — Ну что, товарищи, — заговорил “герой” твердо и вдохновенно: — Мировая победа одержана. Сегодня, во время сеанса правительственной связи, мною назначены генеральные секретари всех компартий мира. Утверждены кандидатуры президентов Америки и Франции... — в рядах психов зазвучали смешки, — декреты о мире и земле готовятся к обнародованию... пора этих капиталистов еб тваю мать! — Докладчик умолк, уставившись невидящими глазами на Стахова.
     — Бориску на царство! — петушиным голосом неожиданно выкрикнул подслеповатый псих интеллигентного вида.
     На вольнодумца зашикали.
     — Бориску?! — Лицо Акимыча побагровело. — А вот это ты видел? — “Герой” живо скинул штаны и выставил интеллигенту сухой исколотый зад. — Дерьмократ сраный!
     “Совсем как директор белорусского совхоза...” — подумал телохранитель. Ему стало как-то не по себе.
     — Акимыч, у нас плюрализм, — вступился за вольнодумца Сосновский. — Дерьмократы то они, конечно, дерьмократы, но вот водочки народу вдоволь дали, — высказал он свое понимание исторического момента.
     Акимыч натянул штаны и молча уставился на Стахова. Вернее, сквозь.
     “Дался я ему”, — подумал телохранитель.
     Пауза явно начала затягиваться.
     — Заело... — озадаченно шепнул Сосновский. — Ну! Ну! — попытался расшевелить он докладчика, но тот молчал, внезапно уйдя в свою героическую метагалактику. — Что-то ты, Акимыч, сегодня не в ударе, — огорчился алкоголик. — Боб, может, ты его расшевелишь?
     Боб было открыл рот, но, пустив на подбородок слюну, промолчал.
     “Косит!” — окончательно утвердился в своих подозрениях Стахов.
     — Черт, вот так всегда! — расстроился Сосновский и сунул руку в карман. На ладони его заблестел свернутый из шоколадной обертки муляж Звезды Героя. — За выдающиеся заслуги в деле претворения в жизнь идеи мировой победы пролетариата наградить выдающегося борца за свободу Белова Бориса Акимовича орденом Высшей славы, ура, товарищи! — на одном дыхании выпалил алкоголик и торжественно сверкнул глазами.
     Психи жидко зааплодировали.
     Сосновский харкнул на орден и с силой прихлопнул его к груди “героя”. “Награда” медленно поползла по пижаме и, отвалившись, закружила по воздуху. Лицо Акимыча приобрело по-детски обиженное выражение: на глаза навернулись слезы, рот искривился в назревающем плаче.
     “Бред! Какой бред!! — не выдержал Стахов и ринулся из курилки. — Дурдом...”
     От осознания того, что совсем недавно сам был за гранью безумия, по телу побежали мурашки.
     “Только не это!”— с содроганием подумал он.

     Два часа, оставшиеся до отбоя, Стахов пролежал на койке. Не спалось и не думалось. “Все наперекосяк”, — как бусинки в четках, перебирал ум одну и ту же невеселую мысль.
     Пришла медсестра, растолкала Хомича, сделала укол.
     — Вам, Гончаров, аминазин отменили, — сказала уходя.
     “Жить буду — не забуду”, — вяло отреагировал телохранитель и, стараясь быть объективным, мысленно похвалил врача.
     Что ни говори, действие аминазина было слишком тягостно. После укола он чувствовал себя роботом, из которого на всякий случай вынули батарейки: ни тебе сил пошевелиться, ни тебе даже малейшего желания думать. Только сонное забытье: до изнеможения, до одури...
     — Отделение, отбой! — протрубил зычный голос Никодима. — Лицами вверх, полотенца на спинку, руки на одеяло!
     “Наконец-то! — обрадовался Стахов. — Восемь часов отдохну от этого кошмара...”

     Сначала в коридоре громко хлопнула входная дверь. Затем послышались возбужденные голоса. Стахов очнулся от полудремы и прислушался.
     — Мы в тринадцатую его, там есть одно место, — узнал он басок Никодима.
     — Сейчас капельницу приготовлю, — донесся женский голос.
     “Еще кто-то поступил”, — догадался телохранитель и покосился на уголок неба в окне. Ночь была в самом разгаре.
     — Я сам, пустите... — Хриплая просьба, по-видимому, исходила от прибывшего.
     — Какой из тебя ходок, Веригин, — возразил говорящему Никодим. — Курам на смех.
     Разговор подкатил к самым дверям палаты.
     “Вот и отдохнул”, — саркастично подумал телохранитель.
     Дверь с грохотом отворилась, и Никодим с напарником, тяжело пыхтя, втащили в палату длинноволосого парня с бледным до синевы лицом и затекшими глазами. Зажатый по бокам санитарами, он пытался передвигать ногами, но они подгибались и скользили босыми ступнями по полу.
     “Хиппи”, — тотчас окрестил новичка Стахов.
     — Фу, Веригин... Худой-худой, а силенок отнял, бугаев бы на трех хватило, — пожаловался Никодим, взваливая ношу на кровать.
     — М-м-м... — страдальчески промычал хиппи и закрыл ладонями лицо, — хреново мне, Никодим...
     — Потерпи, не впервой, — дружески посоветовал санитар и кивнул напарнику, — Ты, Семен, иди на пост. Я один управлюсь.
     Семен поправил сбившийся набок халат и,все еще тяжело сопя, подался восвояси.
     Никодим грузно опустился на край койки и потянул руку новичка на себя.
     — Дай рукав закатаю, Сергей, — Ирина уже капельницу несет.
     По коридору, действительно, уже постукивали каблучки.
     — Ну вот и я... — Медсестра боком протиснулась в дверь, держа на весу штатив с двумя четырехсотграммовыми флаконами.
     — Ириша, фиксировать мы его не стали, — как бы оправдываясь, сказал Никодим, — он у нас парень смирный, ты же знаешь... По крайней мере был.
     — Хорошо, Никодим Иванович, попробуем так. — Девушка пережала руку новичка жгутом и ловко подключила систему.
     — Ира, сделай, чтобы капало побыстрей, — обессилено вздохнув, попросил хиппи.
     — Не учи, сама знаю как, — незлобно огрызнулась та и достала из кармана халата шприц и ампулу. — Сейчас реланиум введу, полегчает.
     — Это хорошо, — сдавленным голосом сказал Веригин и шумно выдохнул, сложив губы трубочкой, — подыхаю ведь...
     — Ничего с тобой не станет, — успокоила Ирина и, проколов трубку системы, ввела лекарство. — Раз до капельницы дотянул, то, считай, и на этот раз повезло. В прошлый, помнится, ты говорил, что больше сюда ни ногой.
     — Когда река понесла старика и тот закричал “мама”... — еле слышно прошептал хиппи и сжал бескровные губы.
     Медсестра несколько минут постояла у капельницы, наблюдая, как раствор пульсирует в системе.
     — Гончаров, вы все равно не спите, — бросив взгляд на парня, сказала она, — присмотрите, чтобы игла из вены не вышла — у меня в третьей еще один под капельницей.
     — Присмотрю, нетрудно, — не стал возражать телохранитель.
     — Чуть что — зовите, — предупредила Ирина и кивнула санитару. — Идемте, Никодим Иванович, вы мне можете понадобиться.
     На всякий случай приоткрыв дверь, Стахов несколько раз прошелся по палате. Новенький лежал без движений, лицо его в свете мерцающей под потолком лампы было восковым. В какое-то мгновение телохранителю показалось, что парень умер. Он даже замер, поддавшись смутной тревоге, но, приглядевшись хорошенько, с облегчением заметил, что грудь “покойника” колышется.
     — Эй, как там тебя? — не открывая глаз, неожиданно прохрипел хиппи.
     Телохранитель слегка замешкался, соображая, к кому относятся эти слова: к нему, или к посетившему новичка “глюку”.
     — Я тебя,— Веригин открыл глаза.
     — Тимофей... Стахов... — Тимофей, сделай, чтобы капало побыстрее, а то терпеть невмоготу... Кстати, почему Стахов?.. Вроде Гончаров?
     Стахов на мгновение задумался.
     — Двойная фамилия. Устраивает? — затем согнулся и ослабил зажим.
     — Так пойдет?
     — Пойдет... С чем лежишь? — глухо поинтересовался Веригин. Видимо, молчание было ему в тягость еще больше, чем физические страдания.
     — Токсический психоз.
     — А у меня “триста три, два”, — исповедальным тоном сообщил хиппи. — Хронический алкоголизм, вторая стадия, — счел нужным пояснить. — Запой... десять дней... еле дотянул...
     — Джек Лондон тоже был алкоголиком, — пытаясь подбодрить новичка, заметил Стахов.
     — Старо... Впрочем, спасибо... Самое поганое, что алкоголиками, оказывается, не рождаются, а умирают... Незнание законов биохимии, как говорится, не освобождает от зависимости...
     Монолог стоил Веригину немалых сил — несколько минут он молчал.
     — А третий кто? — наконец, отдышавшись, поинтересовался он.
     — Хомич. Андрей. Молоденький парень...
     — А, борец с календарями, — подобие улыбки тронуло губы хиппи, — это хорошо... он славный... — Он вновь затих на несколько минут. — Тима... Можно я буду называть тебя Тимой? — снова заговорил он.
     — Зови... Меня так родители в детстве звали, — неожиданно для себя признался Стахов.
     — Я засыпаю, Тима...
     — Не волнуйся, я смотрю.
     Веригин затих. Дыхание его постепенно выровнялось.
     Стахов догадался — уснул.
     Содержимое флакона, несмотря на ослабленный зажим, убывало медленно. Утомившись бродить по палате, телохранитель прильнул к решетке. В темноте центр напоминал огромный океанский лайнер — в палатах почти всех корпусов горели контрольные лампочки, что издалека очень смахивало на огни иллюминаторов. Было что-то жуткое и безысходное в этом визуальном подобии.
     “Летучий голландец...” — нашло подсознание довольно точную аналогию. Слегка удрученный, Стахов устроился у ног подопечного.
     — Лена... — неожиданно громко и внятно произнес хиппи.
     Телохранитель насторожился.
     — Лена... — тревожно повторил тот. Дыхание новичка сделалось тяжелым и прерывистым. — Не надо!!! — вдруг в ужасе заорал он и резко вскинулся всем телом. Игла, вырвавшись, застряла в лейкопластыре. На простыню сбежал ручеек крови.
     Стахов, крякнув, зажал вену и поспешно согнул в локте безвольную руку парня.
     — Ну что ты? Нет здесь никакой Лены... — недоуменно пробормотал он.
     Веригин сидел отрешенный и подавленный. Широко открытые глаза смотрели в одну точку.
     На коридоре послышались торопливые шаги.
     — Сергей, это ты кричал? — взволнованно спросила с порога Ирина и, увидев отключенную систему, огорченно вздохнула. — Я так и знала... — Она осмотрела флаконы. — Ну ничего, один уже откапали. Откапаем и второй.— Медсестра поправила выбившуюся на лоб прядку. — Ты чего не ложишься? — наконец поинтересовалась она у пребывающего в состоянии какой-то странной отчужденности парня.
     — Я кричал? — почти не изменившись в лице, одними губами спросил тот.
     — Даже в коридоре было слышно.
     — Померещилось... — виновато сказал хиппи и поморщился.
     — Ложись, Сергей. — Телохранитель легко подтолкнул Веригина к подушке. — Будет легче...
     Тот послушно откинулся и закрыл глаза.
     — У него какая-то трагедия произошла с этой Леной, — шепнула девушка, — мается бедный... — Она заменила иглу и вновь подключила систему.
     Второй флакон откапал без происшествий.
     Спустя двадцать минут вся тринадцатая спала. Тяжело и беспокойно.

     К концу вторых суток Веригину заметно полегчало. Вернувшись в очередной раз из процедурной, он не залег, как обычно, с головой под одеяло, а сел на койку и уперся локтями в бедра.
     — Постзапойная депрессия, — мрачно сообщил он Стахову, — даже через транквилизаторы пронимает...
     — Перегорит потихоньку, — подбодрил тот, не понаслышке зная, что такое депрессия.
     — Перегорит, — согласился Веригин и тяжело вздохнул. — Как утверждал старик Павлов, чем глубже торможение, тем сильнее затем возбуждение... За точность, правда, не ручаюсь, но по сути, по-моему, верно.
     — Верно, — кивнул телохранитель.
     — Андрея, смотрю, совсем закололи.
     — Однозначно. Третьи сутки почти не встает.
     — У него маниакальный психоз. Купируют приступ, — пояснил Веригин. — Еще неделю, как минимум, дрыхнуть будет. А я, похоже, завтра буду в норме. Тогда и познакомимся поближе...

     Утром четвертого июля Веригин встал сразу после подъема. Взгляд его заметно прояснился, мешки под глазами опали, на щеках заиграл несмелый румянец.
     — Отпустило, — удовлетворенно заметил он и шагнул к Стахову. — Надо бы представиться по-человечески, — протянул он руку,— Сергей Веригин, тридцать три года, художник.
     — Тимофей Стахов-Гончаров, тридцать два, безработный, — в свою очередь представился телохранитель.
     — По правде сказать, я думал, ты милиционер.
     — Почему? — удивился Стахов
     — Взгляд у тебя какой-то... анализирующий, что ли.
     — Нет, милиционером я никогда не был. И даже не собирался.
     — Значит, я ошибся. Москвич или как?
     — Из Смоленска. Работу приезжал искать... — на всякий случай уточнил телохранитель.
     — А я вот коренной москвич, — с гордостью сообщил Веригин. — Кстати, психоз как умудрился заработать?
     — А! — телохранитель махнул рукой.
     — Верующий, что ли? — Веригин указал глазами на татуировку “Бог рассудит”, украшающую кисть нового знакомого.
     Стахов поморщился.
     — Понял, в душу лезть не буду, — Веригин озабоченно провел ладонью по густой щетине. — Пора, однако, посетить брадобрея. Парикмахер в десять приходит?
     — В десять, — кивнул телохранитель.
     — Впрочем, что я спрашиваю? Разве могло здесь что-то измениться за два месяца? Даже контингент практически тот же... процентов, пожалуй, на восемьдесят,так точно, — сказал Веригин.— В этом году я уже третий раз здесь. На Новый год запил, затем на 8-е Марта, теперь вот дату одну отмечал...— глаза его на мгновение потухли, — короче, все пути ведут в Рим. Истинный запой, как ни крути, все равно не обманешь. “Триста три, два” — это вещица серьезная.
     — А что означают эти цифры? — поинтересовался Стахов, художник был первым человеком, к которому он решился обратиться с этим вопросом.
     — Это код болезни по международному классификатору. Здесь многие предпочитают прятать свой диагноз за абстрактными числами. Согласись, “триста три, два”, звучит более солидно, чем просто “хронический алкоголизм, вторая стадия”. Правда?
     — Наверное... У Сосновского тоже “триста три, два”, — заметил Стахов.
     — Да какой Сосновский алкоголик?! — неподдельно возмутился Веригин. — Для алкоголика у Вадима душонка мелковата. Чистой воды пьяница, но никак не алкоголик.
     — А что, есть какая-то разница? — удивился телохранитель.
     — Да это же небо и земля! — вскинул руки художник, делая вид, что призывает в свидетели Всевышнего. — Пьяница — раб тяги к удовольствию, а алкоголик — жертва душевного недуга. Разве ж это не разница? Пьяница может не пить, но старается напиться по любому поводу. Настоящий алкоголик не пить не может, но, как ни парадоксально, зачастую вовсе не пьет. Анонимный алкоголик, так называемый... Впрочем, зачем я все это тебе говорю? Все равно ничего не поймешь.
     — Да, ньюансики... — согласился Стахов. — А ты почему в анонимные не подашься? — напрямую поинтересовался он.
     — О, до трезвости нужно допиться! — попытался отшутиться Веригин. — А если честно, — добавил, посерьезнев, — абсолютная трезвость мне не по силам. Стержень внутри сломался, а без него — дело пропащее.
     — Что так?
     — Да вот так...
     — Если в жизни есть хоть какая-то логика, то,скорее всего ты просто свое еще не отстрадал.
     — Может, и так, — согласился Веригин, — страдание — верный признак духовного роста. Впрочем, не будем углубляться в философию — пора заняться обустраиванием быта на сей земле обетованной.
     — Ничего себе земля обетованная, — хмыкнул Стахов, — мрачнее места, по-моему, и не придумаешь.
     — Это только так кажется, — усмехнулся художник. — У тебя еще не миновал адаптационный кризис. Переживешь его, будешь делать какие-то выводы. Здесь,кстати, отношения между людьми во сто раз естественнее, чем в так называемом “миру”. Не веришь? Если хочешь, я помогу тебе устроить ломку поверхностных представлений.
     — Думаешь, это поможет? — усомнился телохранитель.
     — Уверен, — твердо сказал Веригин. — Вот сразу после завтрака мы этим и займемся.

     Свою порцию художник съел с завидным аппетитом и без остатка. Заметив слегка удивленный взгляд приятеля, с трудом осилившего лишь треть миски, улыбнулся и пояснил:
     — Я же как-никак художник, Тима. Когда, брат, работаешь, приходится есть все, что попадется под руку. Так что я привычный.
     — А ты хороший художник? — с интересом посмотрел Стахов.
     — Ну, если я не хороший художник, то и свинья не красавица, — отшутился Веригин. Глаза его при этом посерьезнели. — К твоему сведению, мои картины есть во многих частных коллекциях Европы. Но это я не для хвастовства говорю, — добавил поспешно, — простая констатация фактов.
     — Ты,должно быть, состоятельный человек. — заметил Стахов, слегка удивленный услышанным, — почему тогда здесь?
     — Состоятельный? — засмеялся Веригин. — Разве можно в России быть состоятельным алкоголиком, Тима. Ты же знаешь, русская душа требует простора и размаха во всем. Согласен?
     — Согласен.
     — Вот она-то,милая, и не позволяет быть состоятельным. По крайней мере мне. — Веригин улыбнулся. — Меценатствую, в фонды различные жертвую, ну и о злачных местах не забываю... Деньги, Тима, для художника — смерть, вернее говоря, для раскрытия его таланта. Чтобы состояться по-настоящему, нужно испытывать нужду и душевную боль... С последним у меня все в полном порядке, — с каким-то внутренним надрывом сказал он.
     — Разве Европа не свидетельство того, что талант твой уже раскрылся? — поинтересовался Стахов.
     — Да... — лицо Веригина на миг помрачнело, — тут ты прав — инерция... Ба, что-то мы с тобой заговорились, — художник окинул взглядом опустевшую столовую, — пора за дело. Ты готов к откровениям? — вопросительно посмотрел он на приятеля.
     — Готов, — кивнул телохранитель.
     — Тогда пошли.
     В коридоре художник приостановился и заглянул спутнику в глаза.
     — Попробуй,Тима, на полчасика засунуть свои представления об этом месте, мягко говоря, подальше. В самый непосещаемый уголок своего подсознания. Сможешь?
     — Смогу.
     — Вот и прекрасно. Потом решишь, пользоваться ими или нет. — Веригин тряхнул косичкой и увлек приятеля за собой. — Начнем по порядку, дружище. Мы ведь друзья? — пытливо покосился он.
     — В какой-то степени, — решил не кривить душой Стахов. — По крайней мере по несчастью — точно.
     — Ну, пусть пока только по несчастью, — не стал возражать Веригин. — Смотри и вникай в суть.
     Они шагнули в первую палату. Разомлевшие психи, оккупировав койки, предавались кто дреме, кто созерцанию потолка. При всей фактической праздности в их позах и взглядах отчетливо проглядывалась какая-то сверхважная занятость... Телохранитель удивился своему наблюдению и догадался, что запущенная программа уже начала работать.
     — Федя, ну как, позавтракал? — Художник тем временем присел на койку к пожилому мужчине, расположившемуся у окна. Лицо психа было простодушным и приветливым. Под густыми, как у генсека, бровями ласково теплели по-детски наивные глаза.
     — Совсем. Мало. Дали, — задумываясь над каждым словом, сокрушенно вздохнул тот.
     — Ничего, бывает ведь и похуже. Мамка небось подкармливает?
     — Под-кар-мли-ва-ет, — по слогам ответил Федя.
     — Может, угостишь чем?
     — Угощу, — медленно проговорил добряк и, откинув подушку, достал тощий бумажный сверток. — Печенье, — пояснил он и протянул художнику, — вкусное.
     — Жалко небось? — как-то неестественно весело спросил Веригин.
     — Жалко, — сказал Федя и тяжело вздохнул.
     — Спасибо, Федор, — Веригин отвел от себя руку с протянутым угощением. Стахову показалось, что в глазах художника блеснули слезы. — Я в общем-то сыт, а насчет угощения так, к слову пришлось. Спасибо, что не пожалел... Считай, я твой должник.
     Веригин благодарно потрепал Федю по плечу и взглядом дал понять Стахову, что они уходят.
     — Представляешь, — возбужденно заговорил он на коридоре, — Феде — пятьдесят три, а он до сих пор не научился врать. Абсолютно! Представляешь? Ну где, скажи мне, ты еще увидишь человека, не умеющего врать? Там? — Художник махнул рукой куда-то в сторону, видимо, подразумевая то, что находится за стенами центра. — Да ни в жизнь ты там таких не встретишь!
     — Федя имбицел, по-моему, — тихо сказал Стахов.
     — Ну и что? — рассердился Веригин. — Если человек не способен осилить таблицу умножения, но добр, правдив и готов поделиться последним, где же тут, по-твоему, патология: в незнании таблицы умножения или в этой правдивости?
     — Не знаю, — сказал Стахов, — хотя правдивость, безусловно, мне импонирует больше.
     — Вот видишь? Тогда идем дальше.
     Следующим был уже знакомый Стахову Ильич.
     — Ильич, смотрю, у тебя все на месте, — бодрым тоном приветствовал шизофреника художник, — не иначе дела идут на поправку?
     — Идут, — согласился Ильич, — хорошо идут...
     — А я что тебе в прошлый раз говорил? Скоро дома будешь...
     — Скоро, — закивал лысой головой Ильич. — Эти невежды от науки еще попомнят меня! — пригрозил он кулаком воображаемым недругам.
     — Оставь их в покое, Ильич, пора уже о встрече с семьей думать...
     Телохранитель удивлялся той легкости, с которой Веригин общался с этими людьми, и почти физически ощущал существующую между ними духовную близость.
     -... Ильич в прошлом — ученый. Трудился в каком-то НИИ над проблемами озоновых дыр. Спасал человечество, — пояснил Веригин, пока они переходили в следующую палату, — переусердствовал — перегорели какие-то там предохранители в голове. Частично потерял память... Мучается. Ему кажется, что голову подменили завистники, дабы присвоить его научный талант и идеи.
     — Говорят, благими намерениями выстлана дорога в ад... — задумчиво заметил Стахов. — Ты так не думаешь?
     — Вряд ли, — усомнился художник. — Скорее всего невежеством.
     Веня Бережной встретил вошедших своей обычной улыбкой: заранее одобряющей и покорно-заискивающей.
     — Как дела на любовном фронте, Вениамин? — вполне серьезно поинтересовался Веригин.— Марину еще не разлюбил?
     Веня покраснел как рак и потупил глаза.
     — Ну не стесняйся, ты ведь у нас парень что надо, — подбодрил Веню художник.
     — Не разлюбил, — не поднимая глаз, ответил тот.
     — Насчет ответных чувств я не интересуюсь. Разве ж можно не любить такого красавца? — улыбнулся Веригин. По тону художника трудно было определить, говорит он всерьез или шутит.
     Веня смутился еще больше. Пальцы его нервно забегали по пуговицам пижамы.
     — Не волнуйся, Вениамин, все у вас с ней будет хорошо, — сказал на прощание Веригин. — Я недавно читал, что метафизическая интоксикация лечится исключительно любовью, — добавил, глядя на Стахова.
     Телохранитель пожал плечами.
     Следующим они наведали крайне истощенного парня, безучастно уткнувшегося в стену. Он лежал неподвижно, на появление в палате гостей никак не отреагировал.
     — Алексей Долгих, — прошептал Веригин, указывая глазами на лежащего. — Полгода назад от него ушла жена. Говорят — красавица. В самый канун Нового года. Нашла себе кого-то из “новых” и ушла. Сука... Ну да ладно, Бог ей судья, — махнул он рукой, — Леха же впал в жуткое отчаяние, пытался отравиться. Попал сюда. С тех пор лежит, не встает, ни на что не реагирует. Кормят через зонд. Врачи руками разводят — не могут поставить точного диагноза. Один я догадываюсь, чем он болен...
     — Чем? — искренне заинтересовался Стахов.
     — У него хроническая любовь... осложненная... — вполне серьезно сказал Веригин. — Как сказали бы медики, прогноз не вполне благоприятный.
     — Разве есть такая болезнь?
     — Это я ее так окрестил, — признался художник. — По-моему, довольно точно. А?
     — Судя по всему, вполне, — кивнул Стахов.
     Они несколько мгновений постояли у жертвы несчастной любви и вышли.
     — Ну вот, скажи мне, Тима, разве так страшны и непонятны здешние обитатели? — Веригин смотрел на приятеля с неподдельным интересом. — Ведь так ты о них думал, согласись.
     — Ну, не так однозначно, но в общем-то — да, — не стал отнекиваться телохранитель. — Я почему-то постоянно ждал, что кто-нибудь из них набросится на меня... или что-нибудь в этом роде. Я ничего не боюсь, просто напрягает.
     — Те, которые набрасываются, в первом отделении лежат. А здесь — “гнездо кукушки”. Помнишь фильм с таким названием?
     — Слышал, но смотреть не приходилось.
     — Ладно, это не самое главное. Главное, Тима, в том, что здесь лежат не просто больные, а ду-шев-но-боль-ны-е. — по слогам проговорил Веригин. — А что такое душевнобольной? Это человек, у которого болит душа. Заметь, душа, а не какая-нибудь там взбесившаяся от обжорства печень, — он сделал нажим на слове “печень”. — Я ведь, когда впервые сюда попал, тоже от всех шарахался словно заяц. Пока один старожил, бывший диссидент, не подтолкнул меня в нужном направлении. Ты, говорит, Серега, не сторонись людей, раз уж сюда попал, напряги как следует духовный мускул, вникни во все. Народ здесь особенный, ранимый. Даже беззащитный... ты же, в корне, такой. Мудрый был мужик. Поэт. Повесился... А меня теперь сюда тянет... — Да? — удивился телохранитель. — Никогда б не подумал, что сюда может тянуть.
     — Я ему тогда тоже не поверил, — тихо сказал Веригин. — Но, если быть объективным, мне спокойно среди этих людей. Я ведь уже один из них. Так-то.
     Стахов пристально посмотрел художнику в глаза, затем перевел взгляд на туннель коридора.
     “Если не можешь человеку дать истину, то не стоит отнимать у него иллюзий”, — подумал он.