Лонских торопливо шагал по коридору в десятую палату. Два часа назад больной Бобков, впавший в состояние крайнего возбуждения, был доставлен из четвертого отделения как представляющий особую опасность для больных и медперсонала. По корпусу разносился громкий, надрывный рев прибывшего.
     Заведующий, понимающе ухмыляясь, скользнул в палату и, зажав уши ладонями, приблизился к привязанному к кровати спецпсиху.
     — Хорош горло драть... Боб! Тут все свои! — стараясь перекричать арию мартовского кота, рявкнул он.
     Привязанный, настороженно скосив глаза, пару раз прогудел, будто паровоз, и замолк. Но рот на всякий случай оставил открытым.
     — Тебя что, Ван не проинструктировал, что и как? — Заведующий смахнул со лба выступившую от быстрой ходьбы испарину.
     — Хрен вас всех разберет! — Боб громко икнул. — Ван сказал, что меня здесь встретят сразу, а я чуть глотку не сорвал, пока ждал...
     — Меня к главному вызывали, — как бы оправдываясь, сказал заведующий. — Так что не обессудь. Зато теперь можешь быть спокоен — я в своем отделении бог, царь и господин.
     — Развязал бы, что ли...
     — Петр Иванович, — подсказал Лонских.
     — Ну да, совсем из головы вылетело.
     Заведующий потянул на себя тугие узлы жгутов, на всякий случай заглянув при этом зафиксированному в глаза. Взгляд у спецпсиха был вполне осмысленным.
     Боб, кряхтя, сел.
     — Санитары, пидоры, бока намяли, — недовольно промычал он, ощупывая ребра.
     — В четвертом? — участливо уточнил заведующий.
     — Угу, — мотнул головой Боб.
     — Здесь никто не тронет, — еще раз заверил Лонских.
     Спецпсих встал, размял плечи, осмотрел палату.
     — Говори, хозяин, по делу. Что назырил о Ваньке? — скребанув волосатую грудь ногтями, поинтересовался он.
     — Как? — не понял заведующий.
     — Что, говорю, разузнал о том козле из неврозов.
     — А-а-а — Лонских приложил ладонь ко лбу, — Уваров сегодня дежурит, до десяти, — заведующий машинально бросил взгляд на дверь, — значит, в одиннадцатом пойдет на последнюю электричку. От корпуса неврозов к проходной ведет дорожка, по обеим ее сторонам — кусты. Думаю, вполне подходящее место для засады.
     — Еще не совсем стемнеет, — озабоченно заметил Боб.
     — В такое время в том районе никого не бывает. Вдобавок, если засесть у трансформаторной будки, — там место вообще глухое, из окон корпусов практически не просматривается. Можешь на этот счет зря не волноваться.
     — А как мое алиби?
     — Я выпущу тебя отсюда через служебный вход, а затем впущу. Никому и в голову не придет, что ты к этому причастен. Режим у тебя, сам понимаешь, — с очень большими ограничениями.
     — Ван сказал, что передаст нож.
     — У меня в кабинете. Получишь вечером.
     — А про доппаек он не забыл?
     — Не забыл. Сейчас санитар принесет. — Лонских кивком дал понять, что разговор окончен, и направился к двери. — Пока отдыхай, — бросил он уже с порога.
     
     Стахов оторвался от бинокля и плотно сомкнул веки, давая глазам отдохнуть. Вот уже второй час он лежал на крыше корпуса и внимательно изучал обстановку в той части центра, что попадала в сектор обзора. Больше всего его интересовала автостоянка перед проходной и сама проходная. К счастью, с выбранной позиции та была видна как на ладони. Высмотренные две небольшие лазейки в заборе телохранитель тоже старался держать под контролем. Пока ничего подозрительного для себя он не обнаружил.
     Отложив бинокль в сторону, Стахов достал из кармана лист бумаги и принялся чертить план центра. В принципе он уже довольно ясно представлял себе особенности его застройки, но рассчитывал, что, перенеся все на бумагу, сможет проанализировать картину более беспристрастно и немного в ином, чем сейчас, ракурсе.
     Те несколько дней, что оставались до отъезда Карины, он решил был быть начеку. Так диктовало профессиональное чутье.
     Нарисовав план, телохранитель вновь прильнул к биноклю и крутанул туда-сюда фокусировочное колесо. Глаз, адаптировавшись к оптике, тотчас скрупулезно подметил все происшедшие за это время изменения : уехал крытый грузовик от пищеблока, на лужайке у четвертого уже мирно паслась “элита”, около морга грелись на солнце два огромных пса, белые халаты сновали от корпуса к корпусу менее интенсивно, только...
     Он прервал экскурс в интенсивность движения и сосредоточил внимание на двух молодых парнях, расположившихся на скамейке метрах в пятидесяти от него. Они сидели на том же месте и в тех же позах, что и до этого. На посетителей явно не тянули — не было видно привычных в таких случаях сумок или пакетов.
     Стахов перебрал в уме все имеющиеся у него исходные данные и решил, что заинтересовавшую его парочку стоит попасти. Привычное для телохранителя состояние “желтой тревоги” ожило в каждой клеточке его тела.
     “Ну что ж, давайте знакомиться”. Он замер, как тигр перед прыжком.
     С виду парням было лет по двадцать пять. Короткие стрижки, покатые плечи, нахально посаженные головы. “Такие не ходят на завод, — подумал Стахов, — такие предпочитают быть хозяевами жизни...”
     Лица парней то и дело обращались в его сторону, пристально что-то высматривая.
     “Однако это вполне тянет на внешнее наблюдение, — довольно быстро констатировал телохранитель и посмотрел на часы. — Смена-то вам, интересно, будет?”
     Минут через пятнадцать один из наблюдателей встал и, что-то коротко бросив напарнику, быстрым шагом направился к проходной.
     “Куда тебя понесло?” Стахов переключился на идущего. Выйдя за ворота, тот открыл дверцу серого “БМВ” и, покопавшись в салоне, приложил ладонь к уху. По характерным кивкам головы телохранитель понял, что тот разговаривает по мобильному телефону.
     “Ладно, сейчас я с вами разберусь”, — решил он и засобирался вниз, в отделение.
     
     Карина читала книгу.
     — Доброе утро, — Стахов смущенно кашлянул, — извини, ты не слишком занята?
     — Привет, — девушка закрыла книгу и положила на подоконник.
     “Сергей Довлатов. Иностранка”, — успел прочитать на обложке телохранитель.
     — У тебя ко мне какое-то дело? — Во взгляде Карины скользнула настороженность. -...Что-то случилось?
     — Нет. С чего ты взяла?
     — Взгляд у тебя какой-то странный.
     — Тебе показалось. — Стахов, расслабив мышцы лица, как можно раскованнее уселся на стул. — Я всего лишь хотел предложить тебе немного прогуляться по свежему воздуху. Погодка сегодня что надо, — он кивнул в сторону окна. — Днем градусов тридцать будет, не меньше.
     — Пойдем прогуляемся, — Карина грациозно потянулась и, сунув ноги в тапочки, встала. — Как Сергей?
     — К знакомой медсестре в четвертое ушел.
     — Роман? — Девушка понимающе улыбнулась.
     — Что-то в этом роде.
     — Он интересный... этот Веригин.
     — Художник все-таки, — сердце телохранителя кольнула ревность, коротко, но достаточно болезненно.
     — А у тебя там никого не было?
     — Нет, — не моргнув глазом соврал он.
     — Что так?
     — Одинокий путник уходит дальше всех.
     — О, да ты неплохо знаешь Довлатова, — удивилась Карина, — мне приятно, что у тебя такой вкус.
     — Я же не всю свою жизнь пугалом у денежных мешков проторчал. Было в ней кое-что и другое...
     — Извини, я не хотела тебя обидеть.
     — Какие тут обиды? Ты видишь перед собой то, что видишь. Ни больше ни меньше. Все остальное существует лишь в памяти или воображении. А это не совсем удобная для чтения книга...
     — Ты вдобавок и философ, — улыбнулась девушка.
     — Сейчас я прежде всего телохранитель, — спокойно уточнил Стахов.
     
     Выйдя на улицу, он первым делом бросил взгляд в сторону интересующей его парочки. Парни, разомлев от жары, торчали на прежнем месте.
     — В какую сторону держим путь? — Карина прикрыла ладошкой глаза, защищаясь от солнца, и вопросительно посмотрела на спутника. — Или просто посидим где-нибудь в прохладном местечке?
     — Давай лучше побродим вот по той аллее, — Стахов указал рукой на асфальтированную дорожку, идущую мимо незнакомцев. — Прогулки успокаивают.
     — Я успокаиваюсь только тогда, когда удается не думать об отце...
     — Оставь мертвым своих мертвецов. Это самое верное.
     — Как ты можешь так говорить?! — изумилась девушка. — Это же мой отец!
     — Прости, я иногда бываю циничен...
     — Не смей! Не смей его называть мертвецом! Его еще никто не видел мертвым...
     — Успокойся... — Телохранитель сделал болезненное лицо. — Отравление сказывается... порой с головой не дружу...
     — Обещай, что это больше не повторится!
     — Обещаю.
     — Как медленно тянется время, — примирительно вздохнула девушка и, взяв Стахова под руку, печально посмотрела в небо. — Скорее бы уже улететь от всего этого...
     — Потерпи, не так много осталось,— по лицу телохранителя пробежала едва заметная тень. — Уже как-никак вторник... — Он шагнул с крыльца, увлекая девушку за собой.
     Парни, завидев парочку, насторожились. Было видно, как застыли, напряглись их фигуры.
     — Когда-нибудь я, надеюсь, тоже буду считать дни до отлета, — сказал первое пришедшее на ум Стахов, поняв, что ими заинтересовались.
     — Дочь навестить?
     — Да. Ужасно тоскую... — Телохранитель остановился. — Слушай, Карина, тебя не затруднит, если мы сходим к четвертому — хочу поздравить с днем рождения одного юбиляра, — он вопросительно посмотрел на спутницу. — Сделаем человеку приятное...
     — Пойдем, мне не в тягость.
     — Тогда нам сюда, так будет ближе, — Стахов увлек девушку в сторону.
     Они проскользнули сквозь проем в живой изгороди, возвышающейся вдоль дорожки, и зашагали по тропинке к соседнему корпусу.
     Пройдя метров тридцать, Стахов обернулся и, как того и ожидал, увидел маячащие за кустами головы.
     — Тимофей, я все хочу тебя спросить, почему у тебя на руке татуировка “Бог рассудит”? Это так для тебя важно? — Карина провела пальцем по его кисти.
     — В общем, да. Но если честно, то, что ты видишь, — ключевая фраза.
     — К чему ключевая? — не поняла девушка.
     — Ну, это профессиональное. Когда ты говоришь эти слова, то клиент в случае захвата должен резко присесть, чтобы я мог достать противника.
     — И что, у тебя так бывает?
     — Бывает.
     — А почему “Бог рассудит”?
     — Не знаю... Мне кажется, что действительно в тот миг он за мной наблюдает. Это мне помогает.
     — Здорово... — Глаза Карины смотрели восхищенно.
     — Кто-нибудь, кроме Уварова, знает, что ты здесь? — поинтересовался он самым обыденным тоном и незаметно поправил пистолет, закрепленный широким лейкопластырем на внутренней стороне бедра.
     — Я думаю, нет. А что?
     — Да так...
     — Что “так”? — насторожилась Карина.
     — Хочется, чтобы у тебя все было хорошо.
     — А что может быть нехорошо? — В голосе девушки послышалась тревога; видно, шестое чувство наконец окончательно убедило ее в том, что спутник чем-то всерьез обеспокоен. — Говори!
     — Что говорить? — сделал вид, что не понимает, о чем идет речь, Стахов, но, напоровшись на беззащитный взгляд Карины, улыбнулся. — Не обращай внимания на мою болтовню — это профессиональное. — Он обнял девушку за плечи и ощутил, как те расправились, подались навстречу. — Мерещатся дурачку черти, да не хватает ума перекреститься...
     — Больше не пугай меня так. Договорились? А то и мне черти мерещиться будут, — улыбнулась девушка.
     — Договорились, — как можно увереннее сказал Стахов.
     
     Сосновский первым заметил приближающихся гостей. Поспешно затушив вонючую самокрутку, алкоголик сунул в рот припасенную по случаю пластинку “Орбит” и заспешил навстречу.
     — Мое вам! — не доходя метров пяти, он с довольным видом остановился, щеголяя гладко выбритой физиономией и кривыми, но довольно острыми стрелками на штанах. — Имею честь приветствовать... — Он хотел было для полноты картины по-офицерски щелкнуть пятками, но, вспомнив, что, несмотря на все утренние старания, они по-прежнему черные и потрескавшиеся, решил внимания к ним не привлекать. — Ну здоров, именинник, — Стахов приветливо улыбнулся. — Вот решил зайти, поздравить тебя... И Карина тоже, — добавил, покосившись на девушку.
     — Здравствуйте, Вадим Игоревич. Примите мои поздравления, — девушка протянула руку.
     Лицо алкоголика полыхнуло огнем, глаза заблестели.
     — Спасибо. — Он осторожно пожал хрупкую ладошку и смущенно кашлянул.
     — Сергея видел? — поинтересовался телохранитель.
     — В отделении, с Ольгой любезничает, — Сосновский быстро справился со смущением. — Что, у вас больше красавиц нет? — Он бросил на Карину довольно красноречивый взгляд.
     — Какие виды на сегодняшний день? — решил обойти вопрос красоты Стахов. — Смотрю, даже стрелки набил.
     — Саныч в самоволку в поселок отпускает, — с довольным видом сообщил алкоголик. — Как только врачи уйдут...
     — Смотри не загуляй. А то подведешь человека.
     — Да как можно! — Сосновский сделал невинное лицо. — Гадом буду!
     — Вот, возьми, купишь себе что-нибудь, — Стахов протянул имениннику две новенькие купюры. Довольно крупные. — Это наш тебе подарок.
     — Не надо... — совсем неуверенно пробормотал алкоголик, и тут же деньги как-то сами собой перекочевали в его вспотевшую ладонь. — Куплю ребятам что-нибудь к чаю, — как бы извиняясь, поспешно пояснил он.
     — Ты обещал, что сегодня бросишь пить, — напомнил телохранитель. — Не забыл?
     — Железно, — без тени сомнений отчеканил Сосновский. — Пора начинать новую жизнь... может, еще женюсь, — он вновь бросил взгляд на Карину.
     — Мы будем рады этому факту. Правда, Карина? — Телохранитель стал боком к имениннику и увидел маячащие на довольно почтительном расстоянии фигуры преследователей.
     — Правда. Вы ведь, Вадим Игоревич, еще совсем не старый, — кивнула Карина.
     — Правда? — засиял алкоголик.
     — Конечно...
     — Ну все, Вадим, нам пора. — Стахов тронул Карину за руку. — Идем.
     — До свидания, Вадим Игоревич, — улыбнулась девушка и, с трудом поспевая, зашагала за устремившимся к пищеблоку спутником.
     — Разве мы не в отделение? — слегка запыхавшись, поинтересовалась она.
     — Пройдемся по кругу. И все... — Телохранитель вновь оглянулся.
     Парни, стараясь соблюдать дистанцию, двигались следом.
     
     Боб блаженно вздохнул и, сгрузив остатки обильной трапезы в пакет, закурил.
     — Давно в санитарах? — спросил он развалившегося на винтовой табуретке КА.
     — Давно, — лениво зашевелил тот массивной челюстью.
     — Собачья работа, — на всякий случай посочувствовал спецпсих.
     — Кому как... Мне нравится.
     — Бывает, — заметил Боб, в последний момент укоротив фразу “с кем не бывает” до одного слова. — А этот Уваров здоровый мужик?
     — Какое там здоровый. Интеллегентишко захудалый. Голыми руками возьмешь.
     — Это хорошо... — Спецпсих зловеще прищурился. — Соскучился, что ни говори, по настоящему делу.
     — Баба, что ли, это твое дело, чтобы по нему скучать? — равнодушно заметил КА.
     — Кстати, Корней, как у вас тут с девочками? — по-своему отреагировал на замечание Боб. — Есть с кем позабавиться?
     — Петр Иванович распорядится — подберем что-нибудь.
     — Вот это было бы фартово! — обрадовался спецпсих. — Может,Корней, вместе гульнем?
     — Может, и гульнем, — санитар встал. — Отдыхай пока. Разбужу, когда придет время.
     
     — Что такой озабоченный? — Художник похлопал Стахова по плечу.
     — С чего ты взял?
     — У меня глаз наметан — не над одним портретом довелось покорпеть.
     — Устал немного, — телохранитель подошел к окну.
     Наблюдатели сидели на прежнем месте.
     — А по-моему, дело не в усталости, — усмехнулся Веригин, — просто ты по уши втюрился в Карину, а ей сейчас, судя по всему, не до тебя. Разве не так?
     — Ты недалек от истины, — прямодушно согласился Стахов. — Влюбился как мальчишка...
     — Что за комплексы? Настоящая любовь — дело зрелых мужчин, — художник ободряюще подмигнул. — Так что советую по поводу своего возраста не расстраиваться.
     — Да я, в общем-то, и не расстраиваюсь. Есть, Серега, обстоятельства, которые волнуют меня куда как больше...
     — Какие еще обстоятельства? — насторожился Веригин.
     — Вон там некоторые из них, — Стахов кивнул в сторону окна. — Можешь полюбоваться.
     — Где? — Художник прильнул к стеклу.
     — На лавочке сидят.
     — Эти двое?
     — Да.
     — И кто-то из них ее бойфренд?
     — Никто.
     — Так в чем же тогда дело? Объясни. — На лице Веригина отразилось недоумение.
     — Потом. — Стахов посмотрел на часы.
     До отбоя оставался час с небольшим.
     
     Сосновский напоролся взглядом на белеющий меж деревьев забор центра и машинально замедлил шаг — царящее в душе чувство свободы отчаянно противилось перспективе надвигающегося угасания. Крепче прижав к телу торчащую из кармана бутылку, он шумно перевел дыхание и тотчас почувствовал себя увереннее.
     “Посижу малость, — ноги вконец разгуделись”,— подумал алкоголик и оглянулся по сторонам, выбирая местечко поудобнее.
     Устроившись под статной березкой, он неторопливо достал пачку “Примы” и, ловким щелчком выбив сигарету, чиркнул спичкой.
     Где-то совсем рядом зашелся трелью соловей.
     Сосновский пустил клуб дыма и,затаив дыхание, вслушался. “Вот выкомаривает, стервец, аж душа наизнанку вертухается... — подумал он и вновь потрогал бутылку. — Теплая, — заметил с явной озабоченностью и покосился в сторону забора. — А может, пропустить чуток здесь, вдруг не пронесу?” — тут же вкралось в душу сомнение, и не успел он как следует обдумать тревожную мысль, как зубы сами впились в пробку.
     Алкоголик в какой-то растерянности посмотрел откупоренную поллитровку на свет, будто широкоизвестная ворона на сыр, и, прикинув на глаз границу дозволенного, приложился к горлышку.
     “Ух, зараза! — блаженно крякнул и мысленно сопроводил обжигающий комок от гортани к желудку. — Хоть бы прижилась...” — подумал обеспокоено, почувствовав, как приступ тошноты пытается избавить нутро от теплой горечи. Сосновский поспешно сунул руку в карман и выудил тощий ломтик воблы. Со знанием дела занюхал и облегченно мотнул головой. “Напичкают разной дрянью, мучайся потом...” — неодобрительно подумал о врачах.
     Вскоре стало ясно — водка прижилась. Мирно соседствуя с лекарствами, забурлила, загуляла в крови, вышибая на лбу пот, приятно сдабривая мысли мажором. “Хорошо!” — облегченно вздохнул алкоголик, поддавшись приступу эйфории. Вновь потянулся к сигаретам. “Только двести пятьдесят — больше ни-ни”, — дал себе слово и хлебнул еще. После двухсот пятидесяти, знал, на смену душевному подъему придет тоска: нудная и выматывающая. В последние годы по-другому не бывало. “Завяжу! Ей-богу, завяжу!” — подумал в который раз и, вконец разомлев, откинулся на траву.
     На двухсот пятидесяти Сосновский не остановился. Принял на грудь сверх призрачной нормы и буквально через пару минут понял — зря. Скребанули по душе кошки. Больно.
     “Блядская жизнь! — в сердцах ругнулся алкоголик и едва сдержал навернувшиеся на глаза слезы. — Ну за что?! Сорок лет-то всего, а я совсем пропащий...” Он, словно провинившийся пес, уткнулся лицом в ладони. “Сорок... Что хорошего видел в жизни? Детдом? Бесконечные скитания по шабашкам? А что в итоге? Жена сбежала, так и не дождавшись золотых гор... Она всегда от тебя на сторону бегала, поэтому и пить начал”, — выплыла из глубины души тупая, словно заржавелая пила, обида.
     — Не смог вовремя разлюбить, Вадим, не смог... — сквозь зубы прошептал Сосновский и скрежетнул зубами. — Вот и надломила тебя дурацкая вера в несуществующую верность. Будь она трижды неладна!
     Он затуманенным взглядом обвел лесопосадку, и на душе стало еще поганее — ветки засохшего дубка напротив до ужаса смахивали на рога.
     — Ничего, зато, бля, до смерти будешь помнить! — бросил алкоголик в образовавшую вокруг странную пустоту и испуганно встал. Что именно он должен помнить до смерти, Сосновский и сам не знал.
     — “Я назову тебя солнышком...” — полушепотом, плавно переходящим в вой, затянул он некогда любимую в его исполнении песню жены и, швырнув бутылкой в дубок, поплелся к забору.
     Протиснувшись между бетонными плитами, он попытался взять себя в руки. Постоял, прислонившись щекой к прохладной стене, осмотрелся. Охраны поблизости не было. “Тоже дело...” — подумал он и уперся взглядом в надпись, сделанную местным философом. “Не так, браток, не согласен...” — подумал он, затем поднял с земли кусок красного кирпича и зачеркнул “Не загоняйте в угол”. Сверху вывел “Берегись”. Получилось “Берегись ближнего”. “Вот, это ближе к телу...” Он ободряюще похлопал себя по щекам и довольно твердой походкой двинулся к тонущему в сумерках четвертому корпусу.
     
     ...Уваров шагал по полутемной аллее к проходной и думал о Карине. Насколько ему представлялось, злоключения девушки близились к концу: все вопросы, связанные с отъездом, улажены, билеты на самолет куплены. Оставалось вывезти ее завтра на служебном “рафике” в аэропорт и пожелать счастливого пути. Занятый своими мыслями, он не обратил внимания на раздавшийся за спиной легкий шорох.
     Вынырнувший из кустов Боб стремительно скользнул к идущему. В руке спецпсиха холодно блестел нож.
     — Эй, дядя, — Боб положил руку заведующему на плечо, — притормози...
     — Что? — растерянно обернулся Уваров и наткнулся на прямой открытый взгляд — взгляд отпетого негодяя.
     — Гоп-стоп... — Спецпсих схватил врача за плечо и рванул на себя, одновременно выбросив руку с ножом.
     — Х-х-а-кхы... — всхлипнул Уваров и грузно осел на асфальт.
     ...Сосновский, оторопев от увиденного, остановился и помахал рукой перед глазами, тестируя себя на глюки.
     — Боб, в чем дело? — убедившись, что в своем уме, воскликнул алкоголик, и заспешил к склонившемуся над распростертым телом спецпсиху.
     — Вадим? — Боб выпрямился и, сунув руку в карман, нехорошо посмотрел на приближающегося дружка. — Вот так встреча! — На лице спецпсиха заиграла блудливая улыбка. — Тут дяде одному плохо стало, ты как раз вовремя...— он шагнул навстречу Сосновскому и протянул руку, будто здороваясь.
     — Так ты ж в первом... — растерянно пробормотал тот, косясь то на тело, то на дружка.
     — Ну и что? — Взгляд Боба сделался слегка наивным. — Прогуляться вот выпустили...— Он, как бы споткнувшись, провалился вперед и сделал резкий выпад рукой. Нож, зловеще сверкнув, вонзился Сосновскому в грудь. — Извини, братан, сам нарвался... — просипел спецпсих и, криво усмехнувшись, бросился к кустам.
     “Офуел?!” — схватившись за рану, хотел крикнуть вслед дружку алкоголик, но вместо крика с губ сорвался гортанный хрип. Земля странно сдвинулась с места и, стремительно набирая скорость, двинулась навстречу.
     Сосновский уткнулся лицом в дорожку и, ломая ногти, заскреб пальцами по асфальту. Неимоверный гул, возникший в ушах, стремительно нарастая, словно звук идущего на взлет самолета, всосал в себя все его мысли и, удаляясь, затих.
     Огромное безмолвие, поглотившее умирающего, плавно подхватило, понесло его, кружа, и вдруг вздрогнуло, раскололось, натолкнувшись на звуки грустного пения.
     Сознание алкоголика на долю мгновение прояснилось, и он, удивляясь собственному спокойствию, все понял. Облегченно вздохнув, вздрогнул всем телом и затих.
     Боб, сделав несколько шагов, остановился. Немного подумав, вернулся к телу дружка.
     “Еще не все, Вадим...”— осклабился он и, тщательно вытерев рукоятку ножа пижамой, вложил его в руку убитого.