Кровавый зрачок коллиматорного оптического прицела медленно скользнул по стене здания и, дважды описав круг по периметру парадного входа, замер на середине дверного проема. В общих чертах ознакомившись с особенностями конструкции массивной двери, зрачок перескочил на блестевшую золотом нарядную вывеску — “Фирма “Сотбис”, Московское представительство”. Сорвавшись с вывески на кирпичную стену, зрачок слегка вздрогнул и, на мгновение застыв, вернулся на полотно обжитой двери.
До полудня оставалось двадцать три секунды.
Палец на спусковом крючке слегка подался к ладони, остро ощутив под собой металлическое сопротивление упора. Плоть и сталь слились в единое настороженное целое: окончательно, бесповоротно.
Стрелок сделал вдох и задержал дыхание.
Медленно выплывший из-за угла “Мерседес-600”, шурша по теплому асфальту пуленепробиваемыми колесами, замедлил ход и плавно остановился в секторе обстрела.
Дверь в офис резко отворилась, обнажив фигуру коротко остриженного парня в светлой джинсовой куртке.
“Телохранитель!” — зафиксировал мозг Стрелка, капля пота, сбежав по щеке, повисла на подбородке.
Парень быстрым шагом подошел к автомобилю и, оглядевшись, широким, уверенным движением руки открыл дверцу.
Из чрева машины вынырнул невысокий мужчина средних лет в хорошо сшитом темно-синем костюме. Чуть задержавшись у двери офиса, он обвел глазами близлежащие дома.
На сотую долю секунды Стрелку показалось, что их взгляды встретились. “Вот и все...” — мелькнула мысль одновременно с выдохом.
Ударный механизм молниеносно разбил капсюль специального патрона, и пуля с уменьшенной, дозвуковой, скоростью, гонимая пороховыми газами, устремилась вперед.
Тупо прошив пиджак и сорочку от модного итальянского кутюрье, пуля сломала ребро и, разорвав сумку перикарда, прошла сквозь сердечную мышцу. На выходе непрошеная гостья разворотила в спине дыру, пробила декоративную обшивку двери и, бессильно уткнувшись в толстый стальной лист, успокоилась.
Мужчина, судорожно зевнув ртом, рухнул на асфальт.
“Так-то будет лучше”, — подумал Стрелок.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
“Правы мудрые: очиститься мутному может помочь только неподвижность”, — думал Сергей Гаркавый, удрученно развалившись на стареньком диване, больно упершимся пружиной в бок. Бывший адепт каратэ-до, а ныне гражданин без определенных занятий, пребывал в подавленном состоянии духа по самой банальной причине — не было денег и скорее всего — не предвиделось. Цепочку умозаключений, приведшую его к такому выводу, Гаркавый выстроил сегодня утром и с того малоприятного момента никак не мог заставить себя покинуть тихую заводь ложа. Приятное, худощавое лицо его выглядело слегка озабоченным и грустным.
Резкий звонок в дверь цинично замахнулся на интимную близость ребра и пружины. Гаркавый слегка встрепенулся, но вставать не стал — он никого не ждал. После недолгой паузы звонок вновь пронзительно резанул слух. “Кого там еще принесло?” Движимый вялым интересом, он не спеша пошел открывать нежданному гостю, привычно нанося при каждом шаге короткие удары рукой по воздуху.
Распахнувшаяся дверь явила его взору фрагмент красочного полотна батального жанра: на пороге в пиджаке на голое тело и с огромным синяком под левым глазом стоял, киваясь, его сосед по этажу Трофимыч. Питейных дел мастер, судя по виду, находился в глубоком запое, что для хозяина квартиры обещало вылиться в отражение попытки заполучить кредит по гуманитарной линии.
— Трофимыч... — Гаркавый театрально развел руками, хотя в душе и догадывался о бесполезности своего жеста — Трофимыч отличался непреклонностью воли и будучи, вдобавок единственным в близлежащей округе практикующим сантехником своего, как правило, добивался.
— Ладно, проходи, — Гаркавый, затылком чувствуя тяжелое дыхание гостя, направился прямиком на кухню.
— Вот, бля, дал... м-м-м... — жалобно неслось за спиной, — бадун проклятый...
— Где тебя так? — поинтересовался Гаркавый, наливая в фужер водку из родительских запасов.
Трофимыч выпил, громко крякнул и с глубоким блаженным вздохом занюхал рукавом.
— А-а-а... — равнодушно махнул он широкой заскорузлой пятерней, — бывает...
Гаркавый пододвинул мгновенно разомлевшему гостю корку хлеба и скромный кусочек вареной колбасы.
Трофимыч закусывать не стал.
— Деньги есть? — как бы так, между прочим, поинтересовался он, сверля хозяина подбитым глазом.
Водка в бутылке еще оставалась и это, вроде бы не давало повода для преждевременных волнений, но ее количество явно не отвечало потребностям загулявшей души.
— Откуда, Трофимыч? — для пущей убедительности Гаркавый открыл дверцу холодильника, пустота которого должна была послужить ярким свидетельством суровой действительности.
— Совсем, что ли? — с сомнением отреагировал Трофимыч на этот демарш.
У Гаркавого в наличности было пять долларов и пара тысяч рублей, но расставаться с ними в этот момент в его планы не входило.
— Я не за так... — В подтверждение своих слов Трофимыч сунул руку в карман и высыпал на стол смешанные с табаком нагрудные знаки.
Металл глухо стукнулся о дерево.
— Зачем это мне? — Гаркавый протестующе замахал руками. — Я этим не интересуюсь...
— Дядька вчера помер, — не обращая внимания на протесты, мрачно сообщил гость. — Помянуть бы надо...
На Гаркавого все, что связывалось со смертью, действовало магически, но безнадежным альтруистом он все же не был.
Трофимыч ушел, унося в кулаке последние пять баксов Гаркавого, а в кухне, на столе, поблескивая, осталась лежать кучка заслуг несуществующего уже человека перед несуществующей уже державой.
Умывшись, Гаркавый разложил перед собой свое приобретение. Наград, а это, как показал детальный осмотр, были именно они, оказалось три. Он положил их в ряд, чутьем пытаясь определить место каждой в незнакомой ему иерархии. Первой он положил рубиново-красную звезду на фоне желтых лучей с надписью “Отечественная война”, второй — тоже звезду, но без лучей, с фигуркой красноармейца, держащим ружье наперевес, третьей — медаль с рельефным портретным изображением и надписью “ Адмирал Нахимов”.
“Ну не цеплять же мне их на грудь!” — подумал Гаркавый, одновременно удивляясь самому факту возникновения столь кощунственной мысли — видимо, уже и на уровне подсознания былые фетиши для него девальвировали настолько, что защитный механизм социальных установок перестал срабатывать даже на такие мыслительные па.
“Деньги — товар — деньги”, — вспомнилась избитая фраза из учебников. С деньгами было туго, а то, что лежало перед ним, назвать товаром язык все же не поворачивался. Хотя...
После непродолжительного раздумья Гаркавый бодро встал и решительно направился к телефону — безденежье понуждало к действиям. Полистав затрепанную телефонную книжку, он набрал номер и вслушался. Несколько раз прогудев, трубка щелкнула, и на том конце провода Гаркавый без труда узнал голос Тенгиза: оседлого грузина, завсегдатая местного базара.
— Тенгиз, это я, Гаркавый! Слышишь? — негромко проговорил он.
— Да, дарагой. Гавары, гавары — рады буду! — приветливо забасила трубка.
— Слушай, у меня тут пара орденов да медаль без дела лежат. Имеешь интерес?
— Интэрэс, интэрэс... — трубка оживилась. — Дэти, да? Жэна, да? Как нэ имэю интэрэс?
— Тогда запоминай: один, насколько я понимаю, орден Красной звезды; второй, наверное, Отечественной войны и медаль “Адмирал Нахимов”.
Оживление на том конце усилилось:
— Нахимов? Медал? Пачему медал?
— Ну, раз на колодке и круглая, значит, думаю, это, должно быть, медаль.
— Вай-вай-вай... — трубка огорченно заохала. — А какой стэпень у вайна? Пэрвая или втарая?
— Да кто его разберет, — Гаркавый растерянно повертел орден в руках, — тут не написано какая... “Отечественная война” и все.
— Лучи какой? Желты или бели?
— Желтые.
— Харашо, дарагой, харашо. Медал — дэсять, остальное — двадцать пьять, все — сорак.
Гаркавый дважды в уме повторил нехитрое математическое действие, но его результат никак не совпадал с названной суммой.
— Хорошо, Тенгиз, я немного подумаю, а потом перезвоню... как-нибудь, — чтобы не пороть горячку, дипломатично подвел черту под разговором Гаркавый.
Для получения близкой к реальной названную цену можно было смело умножать на два, но, даже предложенная Тенгизом, она явно обескуражила Гаркавого. Как бы там ни было, а за наградами закреплялся статус товара, что сулило не только возврат пяти долларов, уже казавшихся безнадежно утерянными, но и определенную выгоду.
Второй звонок был знакомой девушке. Поболтали, посмеялись, но дальше этого дело не клеилось: от осознания своей финансовой несостоятельности Гаркавый комплексовал и поэтому никак не мог решиться пригласить собеседницу к себе домой. Лена, так звали его знакомую, как и все женщины в подобных ситуациях легко уловила это по ноткам в его голосе. “Не распинайся, дурачок, — ласково сказала она, — я сегодня занята...” В общем, вдоволь наговорившись и пообещав, что скоро позвонит, Гаркавый положил трубку. “Когда плохо — плохо все!” — с горечью подумал он.
На следующее утро Гаркавый встал ни свет ни заря. По-быстрому умывшись, он натянул старенькие джинсы и, подмигнув себе в зеркало, вышел на улицу.
Пробуждающийся город встретил его прохладой. Поежившись, Гаркавый втянул голову в плечи и зашагал в сторону вещевого рынка, находящегося в противоположном конце города.
Энергичная ходьба быстро взбодрила тело. Вдобавок деловитая устремленность спешащих на работу людей каким-то непонятным образом оттянула от души острое чувство одиночества, мучившее его в последнее время. Гаркавого это приятно удивило...
Некогда предаваемая анафеме барахолка встретила его шумом и многоцветьем. Голосистые хохлушки у входа наперебой расхваливали свой товар, туда-сюда сновали деловитые валютчики, завлекая владельцев иноземных денежных знаков монотонными призывами : доллары, марочки... доллары, марочки...
Немного потолкавшись, Гаркавый остановился у таблички “Куплю старые монеты и награды”. Хозяин объявления — молодой парень в ковбойке вопросительно посмотрел на подошедшего. Гаркавый молча протянул награды. Бросив беглый взгляд на товар, скупщик живо поинтересовался:
— Сколько?
— Сто, — Гаркавый был уверен, что запросил реальную цену, и не ошибся.
— Идет, — согласился парень и полез в карман.
Девяносто пять долларов, заработанные ровно за сутки, вернули Гаркавого в его обычное состояние легкой самоуверенности и раскрепощенности. Мир уже не казался мрачной выдумкой Творца.
Не спеша, с обстоятельностью, характерной для людей, чей слух обласкан шелестом купюр, он обошел все ряды. Поприценивался, но покупать ничего не стал — доходов в ближайшее время не предвиделось.
Придя домой, Гаркавый первым делом заглянул на антресоли. Отец его, в советском прошлом мелкий служащий, имел в свое время обычай приносить домой книги с различными законодательными актами “нерушимого союза”. Пролежав некоторое время на письменном столе, они неизменно отправлялись на верхнюю полку шкафа, встроенного в стену прихожей, ждать повышения хозяина по службе, но так и остались пылиться, невостребованными до сей поры — служебная лестница для того оказалась не более чем об одной ступеньке. Насколько Гаркавому не изменяла память, еще будучи совсем мальцом, он разглядывал в одной из них снимки боевых наград.
Чихая от пыли, он извлек из-под книжного развала том в бордовой коленкоровой обложке. Надпись на нем гласила: “Государственные награды СССР”. Гаркавый принялся внимательно перелистывать страницы, пока не прочитал на одной из них: “Описание ордена Отечественной войны. Знак ордена Отечественной войны первой степени изготавливается из золота и представляет собой изображение выпуклой пятиконечной звезды...”
“Ого!” — новость была пикантной.
Он лихорадочно перелистывал страницу за страницей, вчитываясь в описания, и почти повсюду натыкался: золото, платина, серебро; золото, платина, серебро... Кое-где был даже указан вес награды, что соответствовало содержанию в ней драгоценного металла с точностью до грамма.
“Да это же Клондайк!”
Знаки доблести превращались в тонны благородных металлов. У Гаркавого слегка пересохло во рту — шанс покончить с безденежьем вырисовывался вполне реально.
Он сунул книгу под мышку и двинулся на кухню — наиболее толковые мысли, как правило, посещали его именно во время еды.
Дмитрий Иванович Скитович терпеть не мог формулу жизни: “как все”. Еще будучи курсантом Высшего десантного училища, он почувствовал в себе непреодолимую тягу быть “из ряда вон”. То ли сам уклад казарменной жизни, то ли аксиома “командир всегда прав” вызвали у него сильнейшую мировоззренческую аллергию: упорную и плохопереносимую. Промучившись ею три года, он в конце концов подал рапорт об увольнении и получил отказ. Недолго думая, вечером того же дня “аллергетик” содрал со стены в казарме портрет вождя мировой революции и разорвал его на куски. Затем под многочисленными изумленными взглядами курсантов с идиотской улыбкой на лице проследовал в туалет. До сей поры он не знал, почему поступил именно так, но, как бы там ни было, а отчаянный поступок чуть не подвел его под трибунал. Спасло время. Перестроечные брожения в “верхах” дезорганизовывали “низы”. Покивав друг на друга, начальники в погонах не нашли ничего лучшего, чем отправить бунтаря на обследование в соответствующее поступку медицинское учреждение, после чего лучший стрелок училища был списан, как говорится, “подчистую”. Плюнув на любые, теперь к тому же бесполезные попытки сделать карьеру, Скитович прибился к бригаде шабашников и заколесил по стране. Семь лет он строил, пил горькую и охаживал приглянувшихся молодок. В конце концов ему надоело и это. Получив расчет за очередной объект, он купил себе подержанный “жигуль” и, тепло распрощавшись с товарищами, укатил в родной город, где и осел у родителей-пенсионеров. Оставшихся деньжат хватало позднему ребенку на скромную жизнь, и он днями пролеживал на скрипучей тахте с книгой в руках.
В один из летних вечеров его оторвал от чтения телефонный звонок. Звонил Гаркавый — его бывший одноклассник.
— Алло, Димка? — Гаркавый не видел Скитовича уже несколько лет. — Привет, старина... Узнал?
— Какими судьбами? — Скитович до сих пор тепло относился к своему школьному товарищу, и поэтому, в отличие от других, этот звонок его совершенно не отяготил.
— Да вот, встретил на днях Игоря Качанова. Помнишь, такой длинный из параллельного класса? — Гаркавый по голосу силился определить, насколько изменился его бывший сосед по парте. — Он говорил, что видел тебя в городе. У тебя белая “шестерка” с тонированными стеклами. Верно?
— Похоже...
— Давно купил?
— Не очень.
— Я как-то встречал твоих. Говорили, что ты там где-то строишь...
— Отстроился. Восемь месяцев уже как. — Скитович только теперь подумал, как быстро пролетело время.
— Чем днями занимаешься?
— Да так... лежу, читаю. А что?
— Есть деловое предложение, — Гаркавый внутренне напрягся. — Давай встретимся, поговорим, — ему очень хотелось, чтобы Скитович оказался психически мобилен. — Как ты на это смотришь?
— Давай, — легко согласился тот.
Встретились в городском парке. Рослые, спортивного телосложения, они крепко пожали друг другу руки, и оба остались довольны энергией рукопожатия. Минут десять вспоминали школьные годы, пока Гаркавый, посерьезнев, не перешел к делу.
— Димка, что ни говори, а нам уже по двадцать пять. Ты никогда не задумывался о том, насколько бедность ограничивает личную свободу?
— Кто ж над этим не задумывался? — Скитович улыбнулся явной наивности вопроса.
— Логично, — Гаркавый оставил без внимания проскользнувшую в тоне собеседника иронию. Светло-карие глаза его сощурились. — Но как обрести эту самую свободу? Вот вопрос вопросов.
— Трудиться, трудиться и еще раз трудиться, — перефразировал Скитович тезис основоположника.
Гаркавый, нахмурив лоб, отрицательно замотал головой:
— Это банально. Вдобавок — нудно.
— У тебя есть особое мнение?
— Есть! — Гаркавый многозначительно вознес в небо указательный палец. — Каждому в жизни дается шанс, но вот только распознать его не всем под силу...
— Я где-то об этом уже слышал, — Скитович тоскливо посмотрел по сторонам — разговоры на подобные темы ему порядком наскучили, но участи внимательного слушателя, по-видимому, сегодня ему было не миновать.
— Мне кажется, что это под силу только избранным, — развивал мысль Гаркавый, — я даже уверен в этом .
— Ты думаешь, только избранным? — вяло усомнился Скитович. — Скорее, не все этого хотят по-настоящему: истинное желание, если хочешь знать, обязательно содержит в себе и реальный механизм своего воплощения, а все остальное так — онанизм.
— Может, ты и прав, — согласился Гаркавый. — Но я, в общем, не об этом хотел поговорить. У тебя машина на ходу?
— Бегает пока.
— Отлично, у меня есть идея! — Гаркавый довольно потер рука об руку.— Давай сообразим с тобой одно небольшое дельце... на двоих. Тебе о чем-нибудь говорит слово “антиквариат”?
— Старье, что ли, разное?
— Не только, — Гаркавый оживился, — советские награды, к твоему сведению, тоже антиквариат.
— У меня не было дедушки с фамилией Брежнев, — резонно заметил Скитович.
— Причем здесь дедушка? — Гаркавый досадно махнул рукой. — Ты никогда не задумывался, из чего эти самые награды сделаны?
— Из металла. Из чего же еще?
— Правильно. А из какого?
— Да черт его знает.
— А все же?
— Ну из бронзы, серебра... — Скитович задумался.
—...Золота, платины, — продолжил ряд Гаркавый. За последнюю неделю он прочел все, что мог достать на эту тему, и теперь сыпал фактами, как из рога изобилия. — Орден Ленина — тридцать граммов золота и три грамма платины; орден Славы первой степени — двадцать восемь грамм золота; орден Ушакова первой степени — двадцать шесть грамм платины. Помножим на число награждений, а это сотни тысяч, и получим что? — глаза Гаркавого азартно блеснули.
— Что?
— Гору золота.
— Ну и... — Скитович никак не мог взять в толк, куда клонит его школьный товарищ.
— Почему бы нам с тобой не заняться этим... — Гаркавый пристально посмотрел Скитовичу в глаза, — ну... бизнесом, что ли?
— Ну нет! — категорично отмахнулся тот. — Только не это! С душком дельце...
— Ты знаешь, Димка, — заволновался Гаркавый, — я тоже поначалу так думал. Вот, думаю, кто-то кровь проливал, а я... Но ведь хотим мы того или нет, а карусель уже вертится. И не мы ей крутящий момент придали, факт. Кто виноват, что все, на что “совки” уповали, рухнуло к чертовой матери? И дело-то не в том, что награды стали покупать — их всегда покупали... тайком, правда, но покупали. А дело в том, что их начали продавать. Разницу усекаешь? Просто нести на базар и продавать... как картошку.
— Да ты посмотри на календарь, какой сейчас год! Второе тысячелетие на носу, а все эти награды, насколько помнится, еще в 90-м распродали. Бум еще тогда был, правда, я в суть не вникал. Теперь понимаю — золото.
— Ну и хорошо, что бум вокруг этого давно утих — награды-то, по всей видимости, еще у многих остались. Ведь на базаре, к твоему сведению, их и сейчас довольно активно скупают — значит, несут.
— Пусть даже и так — я на базаре в жизни не встану! — упрямился Скитович.
— В том-то все и дело, что ни на каком базаре становиться не нужно — там своих хватает. Нужно ехать на село — народ там темный, кроме водки, ничем не интересуется, на городских базарах бывает редко. Заодно и воздухом свежим подышим. А? — Гаркавый говорил как можно убедительней. — Ведь это все же не на заводе пыхтеть, да не на “новых русских” ишачить. Кстати, я на этом уже кое-что заработал, — он для убедительности интригующе продемонстрировал новенькую стодолларовую купюру.
— На село? — Скитович заколебался. — В принципе, я там такого в этом роде насмотрелся, думаю не один бы антиквар позавидовал...
— Ну что, лады? — наседал Гаркавый.
— Лады, — скорее по инерции, чем по каким-то другим соображениям согласился Скитович. Широкое, простодушное лицо его неожиданно расплылось в приятной улыбке. — Хороший сегодня денек, а?
— Что надо, — облегченно вздохнул Гаркавый — проблема с транспортом и компаньоном была хоть на время решена.
Белый “жигуль” с затемненными стеклами резво катил по проселку, подымая за собой столбы пыли. Раннее июльское утро выдалось солнечным и теплым. Скитович напряженно всматривался в незнакомую дорогу, плывущую под колеса, и тихонько напевал себе под нос. Сельский ландшафт, от которого он слегка поотвык, ласкал взор, вселяя спокойствие и уверенность. Где-то в глубине души Скитович тяготел к размеренному укладу деревенской жизни, хотя и осознавал: эра шабашничества для него минула безвозвратно.
Гаркавый, сгорбившись над лежащей на коленях картой, пояснял: — Впереди, километрах в пяти, Мостовая. Село, похоже, немаленькое, с церковью, шоссе поблизости нет, от города далеко. В общем, то, что нам нужно. Найдем, где у них там продовольственный магазин, поставим рядом машину, ну и...
— Ты сам-то представляешь, как и что будем покупать? — Скитович ясно осознавал всю авантюрность затеи, но живший в нем экспериментатор назойливо нашептывал, что опыт следует довести до конца.
— А что там представлять? — Гаркавый потряс извлеченной с антресолей книгой, — здесь все написано: вес, металл... количества награждений, правда, нет, но это не так уж и важно. Будем покупать по весу: цены на драгметаллы в ювелирном я переписал, так что не пропадем.
— А если будут предлагать еще что?
— Сторгуемся. — Гаркавый был полон оптимизма, и никакие возможные трудности его не пугали.
— Вот заразился ты идеей, — не то одобряюще, не то осуждающе сказал Скитович, — и меня, дурня, тянешь.
— Оставить панику на корабле — все будет о,кэй.
— Не говори гоп...
Петляя по узким деревенским улочкам, “шестерка” с новоиспеченными компаньонами приближалась к намеченной цели. Почерневшие от времени избы пялились на них немытыми окнами, то тут, то там пряча за стеклами любопытные взгляды вездесущих старушек.
Магазин оказался в самом центре селения рядом с полуразрушенной церквушкой. Скрипнув тормозами, машина остановилась у самого крыльца облинялого деревянного сельмага.
— Вот мы и на месте, — бодро констатировал Гаркавый и приоткрыл дверцу. — Не вижу радостных лиц!
Действительно, вокруг не было ни души; только вороны громко скандалили на старом засохшем дереве у церкви.
Гаркавый поднялся на крыльцо.
— Еще час ждать! — возвестил он, с трудом прочитав истершееся расписание на двери.
Решено было до открытия магазина с места не сниматься.
— Кстати, все забываю спросить — как у тебя со спортом? — Скитович, плеснув в кружку кофе из термоса, протянул ее другу. — Насколько я помню, тебя, кроме каратэ, ничего-то в жизни не интересовало. Забросил, что ли?
— Да как тебе сказать... — замялся Гаркавый, — и да, и нет. В зал не хожу, а дома так, для себя, тренируюсь.
— Раньше ты фанатом был.
— Время было другое... да и люди тоже, — задумчиво сказал Гаркавый. — Когда мы начинали, о рэкете никто и не слыхивал, а теперь он у всех на слуху. Ты не обратил внимания, кто у нас в городе этим занимается?
— Не успел вникнуть, — Скитович принял кружку и выплеснул остатки кофе под машину. — Да и, честно говоря, не пытался.
— Так я тебе скажу: со многими из них мне не один пуд соли съесть пришлось. И что ты думаешь? Теперь при встрече в глаза друг другу стараемся не смотреть.
— Ну и пыхтел бы себе тихонько на эту “крышу” — крутая тачка, цепи в палец, девочки...
— Не могу — видно, не на тех книгах рос...
— Смотри, первые клиенты! — Скитович ткнул пальцем в сторону трех мужчин, вынырнувших из-за церквушки. — Готовься к приему...
— Айн момент, — Гаркавый выскочил из машины и ловко сунул под щетку стеклоочистителя лист картона с аккуратной надписью “Частный музей купит предметы старины, наградные знаки и монеты”.
Мужчины, возбужденно размахивая руками, надвигались на магазин. Уже можно было расслышать обрывки их речи. “Блядь... а это ее ебарь... я им — выметайтесь, суки!... потом еще бутылку...” — неслось впереди их по площади.
— Опохмеляться идут, — Гаркавый плюхнулся на сиденье, — постфактум, то есть, “после содеянного”.
Троица до последнего не обращала внимания на машину. Утренний “разбор полетов” занимал все их внимание. Но, как сказали бы древние, все становится явным. Не дойдя метров десяти, они остановились в легком замешательстве: за тонированными стеклами машины ничего не было видно. Сбившись в кучку, они коротко посовещались, и почти тотчас самый молодой из них отделился от компании и зашагал к “шестерке”. По ходу он несколько раз присел, все еще силясь рассмотреть пассажиров, но зеркальные стекла умели хранить тайну.
Скитович улыбнулся:
— Дудки ты что увидишь — не смотри.
Подошедшему на вид было лет тридцать. Небритый, с торчащими во все стороны жидкими волосами, он внимательно прочел табличку, старательно шевеля при этом губами. Закатив глаза, он на мгновение задумался и, присев напоследок, заспешил к своим.
— Танцор, тваю мать, — ругнулся Скитович, — развилялся тут жопой...
— К людям нужно помягше, — упрекнул его Гаркавый, — видишь, народ зреет.
Мужчины, выслушав разведчика, вновь замахали руками. Уже энергичней.
— Не люблю пьющих по утрам, — не успокаивался Скитович, — нужно же довести себя до такого...
— Вот завелся, — Гаркавый взялся за ручку дверцы, — остынь, я — к народу.
Слегка расставив руки, широко улыбаясь, он легким, пружинистым шагом двинулся навстречу любопытным взглядам.
— Доброе утро! — издалека, как можно сердечнее, поздоровался Гаркавый.
— Здорово, коль не шутишь, — не очень приветливо, но и не враждебно ответили ему.
— Я, сотрудник частного музея, — принялся он врать на ходу, — имею распоряжение руководства пополнить экспозицию. Расчет наличными — рублями или долларами. В честь приближающего юбилея Победы специальный стенд отводится под боевые награды, на данный момент они интересуют нас в первую очередь... но и другие разделы нуждаются в новых экспонатах: интерес представляют иконы, монеты, предметы быта... ( “Во, блин, даю!” — удивлялся он самому себе), книги, художественное литье, — валил он в кучу все свои познания в музейном деле.
Мужчины переглянулись.
— Вроде остались какие-то от отца, — вспомнил один из них.
В три часа дня, растратив все наличные рубли и доллары, “музейные работники” засобирались обратно. Перед отъездом дружески пожимали руки новым знакомым, обещали приехать еще, благодарили, выслушивали заверения энтузиастов в том, что те перероют все село да и близлежащие тоже. В общем, расставались тепло и, как казалось, ненадолго.
Обратную дорогу приятели пребывали в состоянии легкой эйфории: поездка получилась интересной и “урожайной”. На заднем сиденье, подскакивая на ухабах, возлежала большая икона, вселявшая в них чувство тайной гордости — герои книг и фильмов, охотившиеся за сокровищами, уже не казались такими отчаянными и удачливыми.
— Что я тебе говорил? — в который раз вопрошал Гаркавый, потрясая в воздухе полиэтиленовым мешочком с наградами. — Три ордена и восемь медалей! И это за каких-то полдня.
— Жаль, лимонов не прихватили, — не удержался, съязвил Скитович, хотя в душе частично разделял ликование товарища.
— Сколько это потянет? — прикинул Гаркавый. — Орден Славы первой степени — золото, орден Трудовой славы — серебро, “Мать-героиня” — золото и серебро. Неплохо... А вот в “досках” я действительно ни бум-бум. Хорошо, что ее принесли последней — цену определил, так сказать, остаток денег в кассе...
Солнце, бегущее параллельно машине, прибавляло настроению мажора. Легенда о частном музее оказалась настолько правдоподобной, что никто из сельчан даже не усомнился в ней. Опасения неудачи рассеялись как-то сами по себе. Казалось, что по-другому не только не могло, но и не должно было быть
— Кому все это продадим? — Скитович одним глазом глядел на дорогу, вторым как-то виновато косился на старца, строго глядящего с иконы.
— Ха, продать — не проблема, — Гаркавый потрогал образ. — Базар, раз, — он загнул мизинец правой руки и задумался: на ум, вопреки ожиданию, больше ничего не приходило. Гаркавый нахмурил лоб. — Должны же в конце концов в городе быть настоящие антиквары. Да и платят они скорее всего больше.
— Пожалуй, — согласился Скитович, — базар — это самый низ пирамиды, но без него нам пока не обойтись.
— Лиха беда — начало, — Гаркавый задорно посмотрел на приятеля, — главное, не останавливаться на достигнутом! Как ты на этот счет?
— Поживем — увидим, — отшутился тот.
На следующий день, выспавшись, Гаркавый подался на базар.
С обстоятельностью домохозяйки он справился о ценах на награды у всех скупщиков и, убедившись, что те держат их одинаковыми, остановился у знакомой таблички.
Торг был не долгим.
С базара Гаркавый уходил с семью стодолларовыми купюрами и адресом местного антиквара, которому парень посоветовал показать икону. “Я все равно на него стою”, — напоследок признался он.
Придя домой, Гаркавый первым делом позвонил Скитовичу. Накануне тот наотрез отказался принимать участие в сбыте, но с результатом просил не тянуть.
— Семьсот баксов! — возбужденно пробасил Гаркавый в трубку. — Сто вложили — семьсот “подняли”; чистый “навар” — шестьсот; двести в котел, остальные пополам. Дуй ко мне за своей долей!
Вечером компаньоны пили “Абсолют” и закусывали сырокопченой колбасой. По обоюдному мнению, это было скромно и со вкусом. Короче — по средствам. Запах хорошего табака создавал привкус респектабельности.
— Все равно, — сомневался Скитович, — больших денег нам на этом не заработать. — Язык его уже слегка заплетался. — Заметь, именно больших денег.
— А на своих евроремонтах да шабашках ты много заработал? — Гаркавый горяче защищал свое детище. — Да если хочешь знать, мы на одной редкой вещице можем заработать столько, что тебе и не снилось.
— Можно подумать, такие вещицы под ногами валяются...
— А ты искал по-настоящему? — Гаркавый настолько уверовал в поворот к нему фортуны стороной, обратной заднице, что находка какой-нибудь редкой вещицы представлялась ему вопросом ближайшего будущего. — Когда у нас в каждом крупном селе будут свои люди, — развивал он мысль, — то рано или поздно в расставленные сети попадется бо-о-льшая рыба.
— Если она вообще существует, — уточнил Скитович. — Да и что это может быть? Икона? Картина? Драгоценность?
— Какая разница! — глаза Гаркавого азартно горели. — Между прочим, много мелюзги тоже неплохо.
— А ты не думаешь, что кто-то, — Скитович ткнул пальцем вверх, — уже поставил сети на таких, как мы? А?
Гаркавый задумался.
— Вполне может быть... даже скорее всего это так, — согласился он, — но для них именно мы — черная кошка в темной комнате. А с твоим настроением ее там может вообще никогда и не оказаться.
— Настроение как настроение, — Скитович потянулся к бутылке.
Они выпили еще по одной.
— Слушай, Димка, — Гаркавый, поморщившись от специфичного вкуса водки, пригладил волосы, — ты с кем-нибудь встречаешься?
Скитович неопределенно махнул рукой.
— А я, честно говоря, — Гаркавый потянулся всем телом, — махнул бы сейчас к девчонкам. Давай, а? Деньжата ведь теперь кое-какие имеются...
— Не сегодня — хочу выспаться, — отказался Скитович и засобирался домой. — А то утром не выедем...
Неожиданное занятие слегка увлекло его — бездействие и ограниченность в средствах, как и большинству мужчин, ему было не по душе, а результат их экспедиции вырисовывал вполне недвусмысленные перспективы.
— Как знаешь, — Гаркавый встал.
— В шесть, как вчера? — уточнил напоследок Скитович.
— В шесть.
— Тогда пока.
Несколько минут Гаркавый стоял у окна, провожая взглядом шагающего через двор приятеля. Вскоре тот скрылся за углом соседнего дома. Часы показывали без четверти девять вечера. Хмель туманил голову, чего-то хотелось. Немного поколебавшись, Гаркавый подошел к телефону.
— Алло, Лена? — обрадовался он, услышав нежный голосок знакомой. — Как мать? — Мать девушки тяжело болела, и Лена по вечерам обычно читала ей вслух женские романы.
— Спит, — Лена говорила тихо, с волнующим придыханием, — приняла успокаивающее и уснула, нервы понимаешь ли...
— Вы одни? — Гаркавый знал, что у девушки есть брат, работающий посменно на каком-то заводе. Когда тот бывал дома, девушка позволяла себе немного развеяться.
— Брат.
Сердце Гаркавого забилось сильней.
— Может, придешь? Посидим — я сегодня “на подъеме”, — намекнул он.
— А родители где?
— На даче, как обычно.
— Хорошо, жди.
Гаркавый медленно положил трубку и шагнул к серванту. Для таких случаев у него были припасены бутылка полусладкого шампанского и плитка горького шоколада. Когда-то заведенный порядок уже сильно поднадоел ему, но ничего нового он придумать не мог и каждый раз в ожидании очередной гостьи покупал одно и то же: шоколад и шампанское.
Едва Гаркавый закончил сервировать стол, как в дверь позвонили. Торопливо поправив перед зеркалом волосы, он повернул щеколду замка.
— Привет, — Лена, грациозная брюнетка с большим чувственным ртом, легко впорхнула в прихожую.
— Ты, как всегда, неотразима, — Гаркавый нежно обнял ее за плечи, чувствуя, как два твердых бугорка уперлись ему в грудь.
— Может, все-таки пройдем? — Лена мягким движением потянула парня в комнату. — А это что? — удивилась она, увидев предусмотрительно выставленную на обозрение икону.
— В целях духовного роста изучаю иконопись, — прихвастнул Гаркавый. Он искренне считал, что женщины падки до всего необычного.
— Интересно, — Лена села в кресло. — Что нового?
— Живем, хлеб жуем, — отшутился Гаркавый и взял девушку за руку. — Я очень тебе рад.
Он посмотрел в ее серые глаза и понял, что сегодня девушка тоже рада ему. Он ловко открыл бутылку и наполнил бокалы.
— Чтобы твоей маме стало лучше, — пожелал он и пригубил пенящееся вино.
Минут десять посидели, обмениваясь общими фразами, затем Гаркавый обнял девушку.
— Может, хочешь принять душ? — спросил он без обиняков.
— Я уже... перед тем, как сюда идти.
— О,кэй.
Гаркавый осторожно взял Лену за руку и повел в спальню.
Каждый снимал с себя одежду сам: не торопясь, с нарастающим возбуждением наблюдая, как из-под ткани высвобождается гладкое и упругое тело партнера.
Гаркавый обнял девушку и нежно пробежал пальцами от ягодиц до шеи.
Лена поежилась:
— Щекотно...
— Ты прелесть...
Он сел на край кровати и потянул девушку к себе. Шутливо упираясь, Лена села ему на колени так, что их лица оказались напротив друг друга. Он поцеловал ее, проникая языком в ее призывно полуоткрытый рот, чувствуя при этом быстрое встречное движение ее языка. Гаркавый откинулся назад и легким движением уложил девушку рядом с собой. “Это — чудо!” — в который раз в жизни подумал Гаркавый, глядя на вожделенные холмики и впадины. Девушка по дороге немного вспотела, и он явственно различал легкий и неповторимый мускусный запах. Он пробежал языком по ее бедрам, животику, груди. Лена тихонько застонала...
Он овладел ею нежно и страстно.
Лена, закусив губу, отрывисто дышала и наконец, протяжно всхлипнув, с силой обхватила его ногами. “Все...” — сосредоточившись на ощущениях сладострастной пульсации, подумал он и благодарно коснулся губами ее век...
Через час Гаркавый проводил гостью. Перед уходом, пока девушка принимала душ, он положил ей в сумочку пятьдесят долларов. “Что я еще могу для тебя сделать?” — с легкой грустью подумал он. Чувство одиночества, прорвав заслон эйфории, вновь овладело им.
Вечером следующего дня приятели держали очередной совет. Вся площадь журнального столика была занята приобретениями последней экспедиции. Тщательно рассортированные по товарным признакам, они лежали отдельными кучками: ордена отдельно от медалей, боевые от юбилейных, особняком — немецкий железный крест, маленькая бронзовая иконка и серебряная ложка.
Зерна, брошенные на почву сельского безденежья, дали всходы: на этот раз жители Мостовой, взбодренные молвой о возможности обменять ненужный металл на столь нужные денежные знаки, несли все — от боевых орденов до бронзовых бюстов советских государственных деятелей. От приобретения последних Гаркавый деликатно отказывался, ссылаясь на “укомплектованность”. При всем этом приятели не скупились на выпивку и обещания щедрого вознаграждения за “экспонат, представляющий особую ценность”. Никто не знал, что бы это могло быть, но все понимающе кивали головами и разводили руками.
Побывали “музейные работники” и в нескольких соседних деревнях, откуда в Мостовую народ приезжал за покупками. Так или иначе, а сфера деятельности приятелей значительно расширилась...
— Тут только того, что я могу оценить, баксов на восемьсот, — подытожил Гаркавый. — И то беру по самому минимуму.
— Дай Бог, — сдержанно отреагировал Скитович. — По крайней мере, это уже кое-что.
— Завтра едем к антиквару, — Гаркавый извлек из кармана помятый листок и прочел вслух: — Новиков Николай Васильевич, Мира, 74-43.
— Это где-то у автовокзала, — Скитович взял со стола иконку и повертел в руках. — Вот как ее оценить? — пожал он плечами. — Мне, видимо, этого никогда не понять.
— Поймешь, если не будешь отлынивать от сбыта.
— Я на базар не ходок, а на квартиру — пожалуйста,— сказал в свою защиту Скитович.— Слушай, а бриллиант весом в карат какого примерно размера? — неожиданно поинтересовался он.
Гаркавый задумался.
— По-моему, миллиметров пять в диаметре. А что? — сказал он после недолгой паузы.
— Да так... — замялся приятель.
— Думаешь, найдем большой камень?
— А почему бы и нет? — неожиданно стушевался Скитович.
— Вот это другой разговор, — Гаркавый шутливо приложил к груди компаньона железный крест. — За будущие заслуги... перед самим собой.
Николаю Васильевичу Новикову недавно исполнилось тридцать восемь. Среднего роста, с сияющей лысиной и задорно вздернутым носом, он производил впечатление преждевременно облысевшего юноши, и только близкие знакомые знали, что за по-детски наивной внешностью скрываются глубокий интеллект и блестящий ум.
Новиков, в недавнем прошлом преподаватель истории, был признанным авторитетом в области антиквариата. До столичного уровня он, правда, не дотягивал, но в губернии, безусловно, в своем деле был первым, а быть первым, как известно, не привилегия, а диагноз.
По крупицам собирал антиквар знания по своей особо не афишируемой и смежной с официальной профессии. Начинал, как и большинство, с детского увлечения нумизматикой. Юному коллекционеру пришлась по душе та атмосфера таинственности и романтизма, что окружала металлические эквиваленты труда предков. Он мог часами толкаться среди взрослых нумизматов, съезжавшихся по воскресеньям к магазину “Филателия”, чтобы еще и еще раз услышать захватывающие истории из жизни денег. Но в отличие от сверстников его увлечение со временем ушло в несколько иное русло. Случилось так, что среди монет, случайно попавших в его коллекцию, одна, времен царствования Петра Первого, оказалась довольно редкой. Заезжий московский нумизмат, недолго думая, отвалил за нее юному коллекционеру столько, что этого с лихвой хватило на то, чтобы последний на всю жизнь оказался пленником любви к древностям как к средству обогащения.
К выпускному вечеру Николай пришел с твердым намерением стать историком; там, в далеком прошлом, трудились неизвестные ему мастера, творения чьих рук теперь представляли немалую ценность. Юноша жаждал знать об этом все.
Годы учебы на историческом факультете МГУ сделали из увлеченного студента специалиста с довольно широким кругозором. Любая древняя вещь в его руках могла рассказать о многом.
Вернувшись после окончания аспирантуры в родной город, он устроился преподавать историю в педагогический институт. Студенты, быстро разузнав об увлечении молодого педагога, считали своим долгом преподнести тому при случае что-нибудь из интересующих его вещей, рассчитывая на снисхождение во время будущих сессий. Принимая в дар подобные сувениры, Новиков выказывал смущение, но в глубине души радовался такому простому способу пополнения своего обменного фонда.
Развал СССР сделал его состоятельным человеком. Сдерживаемый суровыми советскими законами, рынок наград буквально на глазах превратился в кормушку для многих тысяч людей, но, в свою очередь, на каждые несколько тысяч объявившихся старателей приходился лишь один человек уровня Новикова — со специфичными знаниями и налаженными каналами сбыта. В течение нескольких лет разрушенная держава теряла свои знаки доблести, они блестели на всех “блошиных” рынках Европы и Азии, плавились в специальных печах, оседали в банковских сейфах, и, хотя ажиотаж вокруг них последнее время изрядно поутих, Новиков знал: оставшихся на руках у населения хватило бы еще не на одно состояние.
Внезапное богатство, конечно, прибавило ему хлопот, но деньги для умной головы не большая обуза. Органы правопорядка, задобренные щедрыми подарками, оставили его в покое, а вор в законе Тихий после вечера, проведенного у историка, укатил домой с кругленькой суммой в кармане, оставив взамен заверение в предоставлении “крыши”.
После всех этих коллизий преподавание в институте Новиков оставил, сохранив за собой лишь полставки консультанта. Он был убежденным холостяком, и молодые студентки, приходящие к нему по поводу курсовых работ, нередко задерживались у него до утра. Историк был чудесным рассказчиком и галантным кавалером. Многим это нравилось.
Оставив машину на платной стоянке, Гаркавый и Скитович не спеша приближались к девятиэтажному панельному дому с табличкой “ улица Мира, 74”.
— Может, жулик какой? — Скитович был в своем репертуаре.
— Не думаю, — Гаркавый переложил завернутую в бумагу икону из руки в руку. — Антиквариат требует определенного культурного уровня. Скорее всего интеллектуал.
— Удивляюсь я твоей склонности к идеализации, — Скитович снисходительно улыбнулся. — О людях лучше думать плохо, чтобы потом не испытывать разочарования.
— Это мизантропия.
— Нет — это здравый смысл.
Сорок третья оказалась на втором этаже. Гаркавый нажал на кнопку звонка и подставил лицо “глазку”.
— Открытость располагает, — пояснил он.
За дверью послышались шаги. Приятели приосанились.
— Вам кого? — послышался приглушенный голос.
— Николай Васильевич дома? — громко осведомился Гаркавый.
— По какому делу? — поинтересовался голос.
— Нам Олег Поздняков порекомендовал...
Щелкнул дверной замок и дверь бесшумно отворилась:
— Входите.
Приятели по очереди проскользнули в квартиру.
— Мы хотели бы предложить вам кое-какие вещи, — начал Гаркавый с порога, — Олег говорил, что вы этим интересуетесь...
— Что ж, — хозяин, хотя и сиял лысиной, выглядел моложаво, — я действительно интересуюсь определенного рода предметами, и если у вас то, что мне нужно, то нам есть о чем поговорить.
Гаркавый развернул икону и протянул мужчине:
— Вот.
— Посмотрим, — тот повертел в руках потемневший от времени образ. — Надеюсь, вы не в антикварном магазине купили эту икону?
— Нет, что вы, — поспешно заверил Гаркавый.
— Тогда пройдите, — мужчина широким жестом пригласил их в гостиную. — Новиков Николай Васильевич, — представился он, как только они очутились в просторной, с необычным интерьером комнате. Огромные напольные часы с массивными бронзовыми гирями, черная посудная горка с гранеными стеклами и изящной фурнитурой, два ряда икон на стене и многое другое придавали комнате особую, патриархально-торжественную атмосферу.
— Сергей, Дмитрий, — представились приятели.
— Прошу вас присаживаться, — Новиков взглядом указал на черный кожаный диван. — Предупреждаю сразу, краденые вещи я не покупаю, — он изучающе посмотрел на гостей, — и это — не поза, а принцип.
— В общем-то, мы ее купили, — торопливо заверил Гаркавый, — и, как вы догадываетесь, не в антикварном магазине.
— Верю, — Новиков провел рукой по иконе. — Вы хотите продать эту вещь?
— Да, — в один голос подтвердили приятели.
— Что ж, — хозяин подошел к “горке”, — но для начала мы ее немного освежим. — Он открыл одну из дверок и извлек небольшой пузырек с вязкой желтой жидкостью. — Оливковое масло, — пояснил антиквар, — легкое косметическое средство для икон, не требующих реставрации.
Он смочил маслом тампон и легкими круговыми движениями протер живописный слой. Краски на иконе ожили, заиграли в лучах падающего от окна света, открывая взгляду не просматривающиеся ранее тончайшие мазки кисти иконописца.
— Уже получше, — одобрил он и внимательно осмотрел образ. — Вряд ли смогу вас обрадовать: церковная живопись конца девятнадцатого века, сюжет распространенный — поясное изображение Ильи-пророка с мечом и свитком в руках; без оклада, ковчега и левкасного грунта... Ширпотреб, если можно так выразиться. Художественной ценности не представляет, и все, что я могу вам предложить за нее, — это пятьдесят долларов.
Гаркавый удивленно вскинул брови: он всегда считал, что иконы стоят бешеных денег, а тут...
Хозяин, заметив недоумение на его лице, поспешил пояснить:
— Это реальная цена, сложившаяся внутри страны. Дороже ее можно продать или дилетанту, или заграницей — то и другое не так просто. — Новиков знал, что говорил, и эту уверенность в голосе приятели не могли не почувствовать.
— Идет, — ответил Гаркавый за обоих.
— Вот и хорошо, — антиквар одобрительно кивнул. — Это все?
— Нет, — Гаркавый извлек из кармана бронзовую иконку и ложку, — еще это.
Новиков быстро осмотрел предметы. По лицу было видно, что и они для него особой ценности не представляли. Безапелляционное заключение это подтвердило:
— Ложка — двадцать центов за грамм, плакетка — пятнадцать долларов.
Приятели переглянулись: их вновь смутили совсем смешные цены.
Хозяин терпеливо пояснил:
— Я далеко не Гермес, чтобы диктовать цены рынку. Вы даже не можете себе представить, насколько капризна и непредсказуема мода: полотна импрессионистов стоят десятки миллионов долларов, а иконы древнерусских мастеров всего лишь десятки тысяч. Заметьте — мастеров. Где логика? А логики нет — есть мода. А мода — не константа... Впрочем, вам пока это по-большому ни о чем не говорит, но, поверьте — все это так.
— Мы согласны, — не стали торговаться компаньоны.
Новиков подошел к старинному приземистому серванту красного дерева и, положив туда приобретенные вещи, протянул деньги:
— Получите ваши деньги, судари.
В сумме, с вырученными вчера на базаре, получалось семьсот восемьдесят долларов. Гаркавый небрежно сунул деньги в карман и вопросительно посмотрел на Скитовича: тема была исчерпана — требовалась синхронизация перемещений тел к выходу.
— Не ради праздного любопытства, — хозяин жестом попросил их оставаться на месте, — ваш интерес к антиквариату случаен, или в этом есть какая-то закономерность?
Гаркавый призадумался, что ответить, зато Скитович, до сих пор игравший в разговоре пассивную роль, неожиданно высказался:
— Случайность — величайшая из закономерностей.
Утверждение, зависшее своими логическими концами в посылках и выводах, явно удовлетворило Новикова.
— Вы пытаетесь сделать на этом бизнес? — догадался он.
— Если по правде, то вы угадали, — Гаркавый, вновь нащупав нить разговора, почувствовал себя уверенней, — пытаемся...
— И каким, если не секрет, образом?
Приятели вновь переглянулись.
— Мы с другом (Гаркавый впервые назвал Скитовича “другом”) ездим по отдаленным деревням. То, что вы приобрели, куплено там.
— Любопытно, любопытно, — оживился антиквар, — значит, вы “коробейники”?
— Кто? — в один голос переспросили друзья.
— “Коробейники”, — хозяин улыбнулся. — Так вы называетесь на языке антикваров. “Археологи” — те копают, “чердачники” обследуют чердаки, ну а “коробейники” ходят по квартирам и по сельским домам... жилым, разумеется.
— И все это ради антиквариата?
— Да. Но это далеко не полный перечень: так, например, среди “археологов” выделяются “черные следопыты” — они раскапывают захоронения второй мировой войны, есть еще “свалочники”, “барыги” и много других.
— Целая индустрия...
— Что-то в этом роде, — антиквар смерил гостей взглядом. — Насколько я понимаю, специальными знаниями в этой области вы не обременены, как же вам удается определить хотя бы порядок суммы, которую можно предложить за ту или иную вещь?
— Чисто интуитивно. — Гаркавый знал, что это признание вряд ли прибавит им веса в глазах хозяина, но набивать себе цену было неуместно. — Опять же, его величество случай, — пояснил он.
— Бизнес без информации немыслим, — Новиков в задумчивости прошелся по комнате. — Вы еще не пришли к такому выводу?
— Кое-какая информация у нас есть...
— Вы считаете, ее и впредь будет достаточно?
— На безрыбье и рак рыба, — в очередной раз блеснул афоризмом Скитович.
— Молодые люди, — антиквар вновь бросил на них оценивающий взгляд, — почему бы нам не объединить наши усилия? Вы даете слово, что мне первому будете показывать свои находки, а я взамен снабжу вас необходимым минимумом знаний. Обоюдная выгода очевидна: вы лишаетесь массы неудобств, а я приобретаю возможность удовлетворить свое профессиональное любопытство. Договорились?
Возражать против рационального может только теоретик. Друзья были практиками.
— Думаем, договорились, — не стали медлить они с ответом, — по крайней мере, попытаться стоит, — уточнили на всякий случай.
— Вот и прекрасно! — обрадовался Новиков. — Если не возражаете, то я сразу перейду к делу, — предложил он, — тема требует времени.
— Нет-нет, не возражаем! — с готовностью подтвердили компаньоны.
... Почти два часа антиквар посвящал их в тайны оценки старинных вещей. Как оказалось, на рынке антиквариата покупалось и продавалось практически все: от пустой старинной бутылки до танка второй мировой. По степени вероятности попадания на первом месте стояли монеты. С ними оказалось совсем просто: погодичный каталог монет со времен Петра Первого и до нынешнего времени с указанием цен в долларах полностью прояснял картину. Незнакомые слова: “раритет”, “пруф”, “минцмейстер” разъяснялись несколькими фразами и были непонятными лишь поначалу. За монетами следовали награды. С ними было посложней, но по основным видам каталог также имелся. С иконами дело обстояло еще хуже, поэтому для начала решили ориентироваться по следующим критериям: наличие оклада из золота или серебра, ковчега и сложного сюжета. Изделия из драгоценных металлов предполагалось покупать из расчета стоимости одного грамма в центах или долларах...
— Главное в вещи — работа, — Новиков был на своем “коньке”, — вещь должна радовать глаз, — рядом с принесенной друзьями ложкой он положил две свои. — Смотрите, ваша практически не имеет орнамента, а мои, — антиквар провел пальцем по стеблю одной из ложек, — имеют. Чем сложнее и изящнее рисунок, тем лучше. Цена такого изделия в несколько раз выше. И еще одна тонкость, — Новиков взял ложку в руку. — У вашей стебель, то есть за что мы беремся рукой, изогнут: до начала 19-го века он был прямым, как у моих, значит, ваша менее древняя. За каждый век назад к базовой цене по металлу также смело можно набрасывать вдвое. Понятно?
Друзья, невольно поддавшись увлеченности антиквара, слушали, ловя каждое слово.
— Понятно. Но как более точно определить время ее изготовления? — поинтересовался Гаркавый. — Кстати, нам ведь могут попасться не только ложки.
— Клейма. Нужно смотреть пробирные клейма, — антиквар достал складную лупу. — Клейма мастеров вам пока ни о чем не скажут, а вот по пробирным, думаю, вы кое-что сумеете определить. Смотрите,— гости по очереди рассмотрели буквы, цифры и рисунки, выбитые на тыльной стороне ложки, — там, где цифры — это пробирное клеймо: по его форме и содержанию можно более-менее точно датировать изделие, изготовленное с начала 18-го века — именно с этого времени клеймение широко вошло в ювелирное дело, — Новиков метнулся к книжному шкафу и протянул друзьям листок. — Здесь показаны формы клейм и даны годы их использования. Не много на первый раз? — он пытливо посмотрел на гостей.
— Ну что вы, очень даже интересно, — заверили те, — по крайней мере, в школах такому не учат.
— Хорошо. Что мы еще не охватили?
— Фарфор, — подсказал Гаркавый.
— О, фарфор тема не простая... — Новиков достал книгу “Русский фарфор”. — Полистайте для общего представления, но могу сказать откровенно: больших денег на фарфоре не заработаешь.
— А на чем можно? — вновь в один голос спросили друзья.
Хозяин улыбнулся:
— Монеты, награды — это самое реальное. Есть дорогие картины, книги и много других вещей, но это дело скорее везения, чем настойчивости. Хотя... новичкам, говорят, везет.
— Значит, будем надеяться, что нам повезет, — друзья засобирались уходить. — Пора, а то мы и так отняли у вас уйму времени.
— Ничего, считайте, что это моя работа, — успокоил Новиков.
— Мы скоро зайдем, — пообещали друзья.
— Могу только пожелать успеха...
При прощании “коробейников” распирало чувство, которое, по всей вероятности, испытывает прыгун, оставивший за спиной планку новой высоты.